— Ты разве не видишь? — продолжала она, в то время как Под хранил оскорбленное молчание. — Это живое укрытие, его папа придумал… Впускает сюда свет, но защищает от дождя. И мы можем смотреть отсюда наружу, а к нам внутрь заглянуть нельзя.

— А кто станет заглядывать? — спросила Хомили.

— Кто угодно… любой прохожий. Хотя бы Спиллер, — добавила Арриэтта, словно по наитию свыше.

Хомили немного смягчилась.

— Хм! — снисходительно произнесла она, и хотя никак иначе не выразила своего отношения, она осмотрела корень на полу и провела сверху вниз пальцем по натянутой бечевке.

— Надо только одно помнить, — горячо объяснил Под, увидев в этом пусть и запоздалое одобрение, — когда вы отпускаете ветку — держите бечевку, она всегда должна быть закреплена на корне. Понимаешь, что я имею в виду?

Понять было нетрудно.

— Только жалко лишаться солнца, — сказала Хомили, — особенно теперь, летом. Скоро наступит… — она содрогнулась и крепко сжала губы, не в силах вымолвить страшное слово.

— Ну, до зимы еще далеко! — беспечно воскликнул Под. — Чего загодя плакать.

Он что-то делал с бечевкой.

— Пожалуйста… вот тебе и солнце.

Послышался скрип бечевки, трущейся о корень, листья взметнулись вверх и исчезли из виду, а нишу вдруг залили солнечные лучи.

— Видишь, о чем я говорил? — снова сказал Под, и в голосе его звучало удовлетворение.

В то время как они завтракали, снова раздался крик осла, долгий и громкий. Ему ответило ржание лошади.

— Мне это не нравится, — сказала Хомили, ставя на «стол» половинку ореховой скорлупы с водой и медом. Не успела она закончить, как залаяла собака — слишком близко, чтобы можно было чувствовать себя спокойно. Хомили вздрогнула — «чашка» перевернулась, от меда с водой осталось лишь темное пятно на песчаном полу.

— У меня нервы совсем никуда стали, — жалобно сказала она, сжимая виски ладонями и водя безумными глазами по сторонам.

— Чего ты боишься, мама? — теряя терпение сказала Арриэтта, — Тут, за рощицей, идет дорога, я видела ее с верха изгороди. По ней иногда проезжают и проходят люди. Не могут же они совсем здесь не ходить…

— Верно, — подтвердил Под. — И не о чем волноваться. Доедай свое зерно…

Хомили с отвращением посмотрела на надкушенное зерно пшеницы, жесткое и сухое, как булочка на третий день после пикника.

— Мои зубы его не берут, — пожаловалась она.

— По словам Арриэтты, — объяснил Под, подняв руку с растопыренными пальцами и постепенно загибая один палец за другим, — между нами и этой дорогой есть пять барьеров: ручей в углу поля — раз, столбы с ржавой проволокой с той стороны ручья — два, лес, и не маленький, — три, вторая живая изгородь — четыре и небольшой выпас — пять.

Он повернулся к Арриэтте.

— Правильно я говорю, дочка? — спросил он. — Ты же была на самом верху изгороди.

— Да, — подтвердила Арриэтта. — Только этот выпас — часть самой дороги, — вроде широкой обочины, поросшей травой.

— А, тогда все понятно!-торжествующе воскликнул Под и похлопал Хомили по спине. — Это общинный выгон. И кто-то привязал там осла. Что в этом плохого? Осел тебя не съест… и лошадь тоже.

— А собака съест, — сказала Хомили, — мы же слышали лай.

— Ну и что ж с того, что слышали? — сказал Под. — Слышали не в первый раз и не в последний. Когда я был молодым, в большом доме сеттеров было хоть пруд пруди, если можно так выразиться. Собак бояться нечего, с ними можно говорить.

Несколько минут Хомили сидела молча, катая зерно пшеницы взад и вперед по плоскому куску сланца, который служил им столом.

— Без толку… — сказала она наконец.

— Что — «без толку»? — спросил Под в тревоге.

— Жить так, как мы живем, — сказала Хомили. — Надо до зимы что-то придумать.

— Ну а разве мы не придумываем? — спросил Под. — Как это говорится в ее календаре? — Он кивнул на Арриэтту. — «Рим не сразу строился».

— Нам надо найти какое-нибудь человеческое обиталище, — продолжала Хомили, — вот что нам надо. Место, где есть огонь и добыча, и настоящая крыша над головой. — Она приостановилась. — Иначе, — продолжала она непреклонным тоном, — нам придется вернуться домой.

Под и Арриэтта глядели на нее, разинув рты.

— Что нам придется сделать? — еле слышно произнес Под, когда к нему наконец вернулся дар речи, Арриэтта горестно прошептала:

— О, мама…

— Ты слышал, что я сказала. Под, — проговорила Хомили. — Все эти ягоды шиповника да боярышника, и водяной кресс, и собаки, которые лают под самым боком, и лисицы в барсучьей норе, и подсматривание по ночам, и воровство… А на чем тут готовить? Понимаете, о чем я говорю? Если мы вернемся обратно в большой дом, мы быстро устроимся под кухней, поставим перегородки и заживем, как жили. Один раз мы это сделали — тогда, когда лопнул кипятильник, — сделаем и второй.