Шрифт:
– Ты не увлекайся, – призвал Лев Ильич Терепаева. – Ты версию Ступина не упускай.
– Я все версии не упускаю! – с чувством профессионального достоинства ответил Терепаев. – А скажи, Савичев, Ступин ничего такого не говорил? Может, грозился? Ну, как бывает, человек злится и говорит: сожгу все! То есть вроде не всерьез, а потом оказывается – вполне всерьез! А?
Савичев вспоминал – и вспомнил:
– Вообще-то говорил.
– Да? И что говорил?
– Ну, не так, что сожгу... Сейчас, вспомню... А, вот как. Гори, говорит, все синим пламенем! Микишин слышал, может подтвердить! Прямо так и сказал: синим пламенем!
– Вот! – записал Терепаев. – Это уже кое-что! На, подпиши.
– Чего это?
– Твои показания.
– Я их не писал, с какой стати буду подписывать?
– Зато я писал – с твоих слов.
– Откуда я знаю, чего ты там писал?
– Можешь прочитать! Это ведь ты говорил, сам!
– Откуда я знаю, чего я говорил? Мало ли что скажешь, а потом отвечай!
Лев Ильич рассердился:
– Не валяй дурака, Савичев! Вот, тут записано, – он заглянул в папку Терепаева, – «Заявляю, что Ступин в устной форме выразил пожелание о пожаре мастерских». Твои ведь слова!
– Ничего подобного! «Заявляю»... – выдумали тоже! Я не заявлял!
– Хорошо, не заявлял. Подтвердил.
– И не подтверждал!
– Вот капризный какой! – подосадовал Терепаев. – А что же ты сделал?
– Просто сказал.
– Ладно, запишем: «Я сказал, что Ступин в устной форме выразил пожелание о пожаре». Так?
– Нет. Никакого пожелания он не выразил. Он просто выругался. В смысле настроения.
– Ладно! – Терепаев и на это был готов ради оперативности. – Пишу: «Ступин в устной форме выразил свое настроение о пожаре мастерских». Так?
– Нет.
– Да ё! – невольно выругался Лев Ильич. – Что не так-то, что?!
– Он о пожаре не сказал. И о мастерских не сказал. Он сказал: гори все синим пламенем.
– А всё – не мастерские? А синее пламя – не пожар?
– Вы толкуйте, как хотите, – упрямился Савичев, – а я ничего подписывать не буду!
Терепаев с треском захлопнул папку.
– Ничего! Вызову тебя в район – там подпишешь! Пошли дальше, Лев Ильич!
Они пошли дальше, а Вадик бродил по пепелищу. Что-то поднимал и совал в большой полиэтиленовый пакет. К пожарищу подошел Хали-Гали и спросил:
– Свинчаток не видно там?
– Каких свинчаток? – не понял Вадик. Хали-Гали объяснил:
– Грузила из свинца. Ты что, не знаешь? Из старых аккумуляторов пластинки свинцовые достают и льют грузила.
– Тут все расплавилось, дед.
– Жалко. Хотел бредешок наладить, а у него все грузила пооборвались. Заглянул вчера к Микишину – у него тоже нет. Бутылку пообещал, он пошел лить сюда. Не успел, что ли? И не спросишь, сено косить уехал. А чего ему еще делать, работа его вся погорела!
Вадик уставился на старика:
– Постой. Ты говоришь, он вечером сюда пошел?
– Уже темно было.
– Грузила лить?
– Об чем и разговор! Ты глянь по углам где-нибудь, может, он положил для сохрана?
– Гляну, дед, – весело пообещал Вадик. – Обязательно гляну, только потом!
И он побежал к Кравцову.
Он побежал к Кравцову, а Ступин пришел с вещами к Юлюкину и попросил подвезти до Сарайска.
– Всегда рад, Виталя, но не на ходу машина!
– А что случилось?
– Да ерунда какая-то... Заводится и глохнет тут же!
– Искра идет? – деловито спросил Виталий.
– Есть искра, свечи менял месяц назад. Боюсь, карбюратор барахлит. Он давно у меня чего-то...
– Смотрели уже?
– Смотрел, ничего не пойму.
– Ну, давайте вместе посмотрим.
Юлюкин согласился, уверенный, что Виталий до вечера не отыщет, в чем причина неполадки. Кстати, он не сам это придумал, а вспомнил случай: пьяный Читыркин в очередной раз собрался уехать из дома куда глаза глядят. Это его обычная идея, когда переберет: все ему перестает нравиться. Сначала он шумит и скандалит, обличая неполадки и недостатки в вещах, в предметах и людях, потом обращает внимание сам на себя и удивляется, как его такого земля носит, как его такого люди терпят? С этими горькими словами он садится в свой ушастый «Запорожец», выданный ему когда-то даром, льготно, ибо он считается инвалидом в связи с давнишней производственной травмой ноги, и едет наугад, в дождь, в буран, в слякоть и зной, едет без пути и намерения, едет со страшной скоростью до тех пор, пока не кончится бензин или машина не увязнет в овраге или он не заснет на ходу. И однажды Мурзин, позванный по-соседски женой Читыркина с просьбой хоть как-то окоротить буяна, решил подействовать не на него, а на «Запорожец», что вернее: механизм послушней человека. И Читыркин в тот раз не уехал, не сумел обнаружить и устранить неисправность. Юлюкин там был и видел, что сделал Мурзин. Вот и воспользовался примером.