– Все - вон!
– закричала она и метнулась открывать окна.
– Считаю до трех! Два я уже сказала!

Алла побежала ей помогать. Дышать уже стало трудно, глаза слезились.

– Я велела всем выйти!
– кричала учительница.
– Считаю до ста... Девяносто восемь... Девяносто девять...

Но Алла была упряма. Кроме того, ей очень хотелось отличиться в первый же день. И она своего добилась. Примчалась запыхавшаяся директриса математичка Вера Алексеевна и вместе с ней тощая до ужаса завучиха словесница Екатерина Кирилловна, прилетела еще одна молодая училка английского и явилась семенящая, как голубь на асфальте, маленькая историчка Валентина Ивановна.

– Знаете, Петр Васильич, - рассказывала Алла, - директриса мне сразу показалась техой-матехой. Даже странно, как она очутилась в этой школе, кто ее сюда пристроил? Но кто-то помогал, потому что в такие школы просто так никто никогда не попадает. Зато теперь они все воспылали ко мне любовью. Окружили заботой и вниманием. Даже порой излишними. И никакого тебе разругалова.

Алла удовлетворенно улыбнулась Ей явно нравилась и ситуация, и отношение в школе - все льстило, укутывало теплом, и жить становилось еще приятнее и милее.

Правда, ей и так всегда жилось и приятно, и мило. Она не знала ужаса коммуналок, не слышала криков и драк пьяных соседей, ее руки не ведали ни мытья посуды, ни стирки, ни - упаси Боже!
– грязных тряпок и пылесоса. Ее ноги не любили ходить, потому что привыкли к машине. В метро ей делалось дурно от запах бомжей. Ее голова не привыкла думать, потому что до сих пор за нее это делали мама с папой. И весьма успешно. Алле казалось, что в мире нет проблем, а если они бы вдруг появились, то у ее родителей хватило бы сообразительности и средств легко с ними справиться. Иногда, конечно, забредали в ее головку нехорошие и ненужные мысли о том, что когда-то ей придется жить и быть самостоятельно, обходиться своими силами и возможностями. Но когда это еще наступит... И опять же - родители все предусмотрели и прекрасно обеспечили будущие силы и реалии единственной дочки. И даже предусмотрели главное - она единственная. Никаких тебе братьев и сестер.

А теперь появился водитель-охранник. Отвечающий за ее здоровье и жизнь. Так что все хорошо, даже отлично.

Молодая хорошенькая англичанка Нелли Львовна - вся полет и энергия, и легкие волосы, отлетающие назад, и яркая помада, и изысканные украшения - просто души не чаяла в новенькой, называла только Аллочкой и тотчас стала выделять ее и ставить в пример. Это было вполне справедливо: Алла выросла аккуратной, усидчивой, и, кроме того, ее неплохо поднатаскали в предыдущей английской школе. Да еще в младших классах мать брала для Аллы частную репетиторшу английского.

Следом за Нелли Львовной Аллу полюбила, тоже искренне и открыто, кроткая и простодушная Зоя Сергеевна, вторая англичанка, такая же молоденькая, и как, выяснилось, лучшая подруга Нелли. Они вместе учились в инязе, потом вместе пришли работать в эту школу... Правда, Алле сразу показалось, что они уж очень разные, эти подруги. А всякие разные полюса... Она давно сомневалась в этой истине. Неровни всегда останутся неровнями. И здесь яркая разница подруг прямо била в лицо.

Но кто-то ведь привел их сюда, этих закадычных подружек, в эту элитную школу, кто-то им помог, сразу обеим.

– И кто же это такой?
– спросил Петр, выслушав Аллу.

Она пожала плечами.

Однажды, продолжая изучать учителей, Петр мимоходом спросил у Аллы:

– А это кто?

Она чуточку замешкалась с ответом. Потупила глазки. На одно мгновение. И тотчас глянула открыто и безмятежно.

– Это Эдмунд Феликсович, наш физик. Его прозвали Дзержинский наоборот.

"Ясно", - подумал Петр.

После события с баллончиками подруги собрались в кабинете директора. Приходили в себя. Пили чай с пирожными. Вера, несмотря на свой избыточный вес - говорят, похудеть или себя похудить можно за две недели - к сладостям оставалась очень неравнодушна и позволяла себе попросту ими объедаться.

Кабинет директора частной американской школы умилял своей показной и наивной роскошью. Неискушенные даже порой им любовались, восхищались или столбенели на месте. Кожаная мебель, весьма неуспешно притворявшаяся мягкой, холодила тела и души. Темные шкафы вдоль стен нависали гордыми и замкнутыми атлантами, притворяясь держащими потолок и всю школу на своих плечах. Заодно взирали узорными стеклами. Письменный стол сиял скользким глянцем. И "веселый Роджер". Улыбающийся человеческий череп с одной глазницей. На втором - черная повязка.

Мало кто знал, что это - наследство Доброва. Был у подруг такой директор когда-то... До перехода в эту школу.

– Глава Департамента московского образования после покушения, - однажды сострила ядовитая географичка Ариадна Константиновна, маленькая сухонькая и холодная старушка, стриженная по-мальчишески, всегда добавлявшая ко всем событиям особую сдержанную ноту. Географичка терпеть не могла никаких компромиссов и уверяла, что они - хорошие зонтики, но плохие крыши.

Старушка-географичка - впрочем, ее возраст определить было довольно сложно, он остановился на какой-то одной цифре и увеличиваться явно не собирался - слыла в школе почти легендарной личностью. Никогда не улыбающаяся, очень требовательная и даже жестковатая с детьми, она почему-то легко, без всяких усилий приобретала любовь и детей, и родителей, и учителей. Очевидно, за волю, бескомпромиссность и справедливость. А еще за то, что Ариадна Константиновна жила в постоянном конфликте с директором, которого все дружно презирали и боялись. Она даже перестала с ним разговаривать и здороваться после того, как половина старшеклассников заболела, позанимавшись в новом здании, где не работало отопление.