«Викинг» с сомнением покачал головой;

— Знамя, говорите? Отрадно.

В этот момент в квартиру Перменева без стука влетел стриженный наголо паренек в замасленной спецовке, лет двадцати. Завидев посторонних, парень в замешательстве завертел в руках фуражку ремесленника и тяжело вздохнул. Простенькое неприметное лицо его, также носившее следы бессоницы, вытянулось.

— Ты что, Вася? — спросил технолог.

— Да так… Виталий Михайлович… у меня идейка одна появилась… схема расстановки станков. Вот шел с завода, решил посоветоваться. А, видно, не вовремя… Другой раз зайду.

И паренек так же быстро исчез, как и появился.

— Тоже из-за знамени? — поинтересовался шатен.

— Да, — буркнул Перменев, начиная раздражаться, и прибавил сухо: — Я вас слушаю… Конфиденциально? От жены у меня секретов нет.

— Есть, — мягко поправил «Викинг». — Пусть с часок погуляет с дочуркой.

Виталий Михайлович слегка побледнел. Проводив жену, он подошел к «Викингу».

— Ну?

Странный посетитель, однако, не спешил. Некоторое время он распространялся о необходимости укреплять нервную систему, порекомендовал даже какой-то эффективный курс электризации. Его спутники хранили молчание. Технолог напряженно всматривался в посетителя.

— Я… я вас где-то встречал, — проговорил Виталий Михайлович. — Но где?.. Где?!

— Наконец-то! — просиял «Викинг». — Я вас узнал гораздо раньше. Чуточку всмотрелся — и вспомнил.

— Где?! Не тяните за душу! Говорите же! Шатен не спеша закурил сигарету и, любуясь колечками дыма, сказал интимным тоном:

— Есть на свете такой кабачок с вывеской «Стар энд страйпс». Но я лично называл его иначе: кабачок «Свободная Европа».

Перменев не вздрогнул, не вскрикнул. Он окаменел, по лицу его заструился пот, глаза потухли.

— Ну? — сказал Виталий Михайлович отрывисто.

— А вы молодец, — похвалил «Викинг». — Держаться надо всегда спокойно. Стараться, по крайней мере. Приятно сознавать, что вы избежали обморока. Держитесь и в дальнейшем… Сейчас я расскажу кое-что поинтересней. Паршивая харчевня — это преамбула разговора. Ах, если бы я знал вас поближе там, в «Свободной Европе»! Я и не предполагал тогда, что передо мной немецкий агент…

— Что надо вам? — надломленным голосом произнес Перменев.

— Так, пустяк, — резвился «Викинг». — Всего-навсего хочу передать вам два миллиона приветов.

Виталий Михайлович резко качнулся, словно его ударила в лицо, невидимая могучая рука. Широко раскрытыми глазами посмотрел он на улыбающегося шатена. Губы Перменева дрогнули, на лбу набухла ижица вены.

— Подлецы!.. Подлецы! — шептал он. Стенли подождал, пока подопытный малость придет в себя, и продекламировал:

— «Лицом к лицу лица не увидать — большое видится на расстоянии». Не потому ли вы отвернулись, сэр? Однако ближе к делу. Вы, очевидно, уже догадались, зачем мы пожаловали к вам в гости? Времена меняются, и хозяева ваши. Но вас, как видите, не забыли.

Технолог провел рукой по лбу. Казалось, он пытался вспомнить нечто важное.

— Выслушайте меня… мою историю, — проговорил Перменев неожиданно твердым тоном, и ни с того ни с сего улыбнулся. — Она вас многому научит… собьет спесь.

— Охотно, сэр, — «Викинга» явно забавлял подопытный. — Но предупреждаю: это вас плохо рекомендует. Бесталанные агенты, как и гулящие девки, обязательно рассказывают душещипательные истории из своей жизни, прежде чем приступить к делу.

— Все произошло двадцать третьего июня… восемнадцать лет назад, — не замечая «шпильки», задумчиво произнес Виталий Михайлович, — но не в этом дело…

Недавно я встретил друга, Сеню Павловского. Десять лет учились мы вместе в школе… Дружили, мечтали, влюблялись, изобретали вечный двигатель. Какой это был чудесный парень!.. Он мечтал стать геологом, открыть алмазные россыпи. Только алмазы! Мы окончили школу. Я поступил в политехнический институт. Сеня — на геологический факультет университета. Но дружба наша не расстроилась. Сколько раз пытался я поведать другу о своем горе, но не решался. Сеня смотрел на меня и говорил: «Ты опять куксишься, Виталий. Что с тобой? Объясни. Ведь я в огонь и в воду готов за тебя пойти. Ты знаешь, это не фраза. В чем дело?»

И мне становилось нестерпимо горько, стыдно своей слабости… мучили страх и гордость. Я считал, что не имею права нанести удар другу. Весь он был какой-то удивительный, прозрачный, и в глазах его светилась кристальной чистотой одержимая любовью к людям душа. Да и что я мог сказать? Разве что выпалить: «Помнишь, Сеня, выпускной вечер, двадцать второе июня тридцать девятого года? Мы пели песни под твою гитару, пили трехградусный напиток «Москва», воображая, будто бы кутим с шампанским, и танцевали. Я еще приревновал тебя к Наташе. Помнишь?.. И я ушел… Первый раз в жизни очутился в ресторанчике. С школьным, аттестатом и пятирублевкой в кармане.