Шрифт:
А сейчас я расскажу вам для начала несколько веселых юморесок. И берегитесь, Никодим Эфиальтович, ежели мне не доведется услышать что-либо подобное из других уст.
Кукушка еще дважды выскакивала из своего терема. Наконец в комнатушке Златовратского погас свет. Сергей Владимирович спал спокойно. Лев Яковлевич, против обыкновения, не храпел. Он лежал с открытыми глазами и прислушивался к таинственным звукам тьмы. «Получу свою долю — и сбегу. Получу свою долю — и сбегу», — неотвязно жужжала в его голове спасительная мысль.
В окно заглядывал черный бархатный глаз ночи. Тоненько посапывал на диванчике Эфиальтыч. Однако и он не спал. Душа его звенела от счастья. Перед мысленным взором Златовратского возникла картина: ядовитые змеи ползут, извиваясь и жаля, ползут из его комнаты. Они мстят за Никодима Эфиальтовича, мстят, мстят!.. Змеи эти не жалят смертельно. Печально. Они лишь досаждают, искушают кое-кого. Их яд все же опасен, он вредит, тормозит развитие организма… А там — придут неизвестные с двумя миллионами приветов от «Викинга»!.. Деньги, радость мести!
«Нет, прав этот бронзововолосый наглец. Я действительно обрел смысл жизни, — подумал маленький сухонький старичок. — А мальчик этот — дай боже, побольше таких».
Златовратский, имитируя сон, продолжал посапывать. И он похолодел от ужаса и восторга, когда вдруг услышал ироническое замечание Винокурова:
— А ведь вы оба не спите, коллеги. Держу пари, не спите.
Раскладушка застонала под грузным телом Льва Яковлевича. Эфиальтыч перестал посапывать.
— Так-то лучше, мистеры Лоуренсы. В Златовратском я уверен. Но меня беспокоит Сопако. Его одолевают нехорошие мысли.
— Меня? Что вы!..— откликнулся Лев Яковлевич.
Но, сообразив, что выдал себя, умолк.
— Не доведут они вас до добра. А теперь — все спать по-настоящему, живо. Морфей давно уже распростер свои объятия.
Глава X. Превратности судьбы
Крохотный, похожий чем-то на кузнечика, зеленый «ЯК-12» вырулил на выложенную бетонными плитами стартовую дорожку. Вот он взвыл мотором, разбежался и стал карабкаться в прозрачное, озаренное солнечным сияньем, нежно-голубое поднебесье. Легкий ветерок потряхивал самолет, упругой струей врывался в кабину.
Земля с высоты не воспринималась всерьез, она представлялась отлично сработанным учебным пособием, огромным ящиком с рельефом местности, на котором курсанты военных училищ решают задачи по тактике. Только мастер постарался на славу: узенькими ленточками серпантина обозначил дороги, искусно вырезал из желтоватого стекла причудливые извивы арыков, расстелил светло-зеленый, чуть потертый бархат полей, поставил даже детскую железную дорогу, а на самом краю небрежно набросал груду гор, обернув две-три вершины сверкающей на солнце станиолевой бумагой.
Нечто подобное игрушечное, фантастическое, должно быть, грезится по ночам детям, начитавшимся крылатых, как мечта, сказок Андерсена и братьев Гримм.
И все же, внимательно приглядевшись, даже с этой шестисотметровой заносчивой высоты нетрудно приметить внизу биение жизни. Это и дымки фабричных труб, и ползущие со скоростью километров этак шестьдесят в час вереницы автомобилей, и тракторы, любовно проглаживающие зеленую поросль хлопковых полей, и розовато-зеленая пена садов, и огненные озера цветущих маков…
Глубоко-глубоко внизу маленькие точечки непоколебимо и планомерно переделывают облик земли, деловито) по-хозяйски благоустраивают свою жизнь, забирая власть над природой, подобно сказочным великанам и волшебникам.
…Сергей Владимирович сидел рядом с летчиком. Он наслаждался полетом. Ему нравилось смотреть на землю свысока. Винокуров воображал себя вольтеровским Макромегасом, шагающим через моря и горы, растаптывающим по дороге города, селения и их обитателей. «Так оно и в действительности, — улыбнулся он сам себе. — «Викинг» — не какая-нибудь букашка. Расовая теория — не такая уж глупая штука. Она не нравится лишь импотентам, вообразившим себя защитниками человечества. Эгоизм управляет всеми так называемыми благородными поступками. Хилые и трусливые людишки добились запрещения дуэлей, ущербные субъекты ратуют за отмену сегрегации, голодранцы вопят о необходимости переустройства мира на основе социальной справедливости… А стоит такому крикуну обзавестись десятком тысяч долларов, и он тут же начинает убеждаться в том, что мир, в котором он живет, не так уж плох. Оно и правда, гениально сказано в «Материализме и эмпириокритицизме»:
«Если бы математические теоремы задевали интересы людей, они опровергались бы».
Отличная мысль. Советский социальный эксперимент задевает мои интересы. Я сильный человек. Зачем мне вынянчивать недоносков? Я хочу властвовать. То, чем так усердно заняты в этой стране — строительство коммунизма, — искусственная штука. Без борьбы за существование народы не могут не деградировать…»
Самолетик сделал крутой вираж, земля повалилась набок, и Винокуров почувствовал, что его схватили за воротник цепкие пальцы. Сергей Владимирович резко рванулся, но тут же устыдился своей оплошности: сзади сидел всего-навсего Лев Яковлевич. Казначей впервые летел на этом, как он выразился, «примусе», порядочно трусил, в голову ему лезли разные странные мысли, вроде: «А вдруг пилот — сердечник, и у него начнется припадок!» Вираж напугал Сопако, и он уцепился за своего всесильного шефа.