— Ждут, когда подрастешь, — некстати сказал я.

— У меня много лишних метров, такие счета каждый месяц за них приходят, еле-еле бутылок хватает.

Он отыскал среди обувного изобилия кроссовки и протянул мне.

— С отдачей, смотри, не забудь.

— Спаситель, — сказал я, — как бы я без тебя до дома добирался.

— Ты мне понравился, — сказал ребенок, — мне редко кто нравится. Но если кто понравится, я для него все сделаю.

— Ты, наверное, в папашу, — сказал я.

— Я его не любил, — сказал мальчик. — У него было много денег, но кроме этих денег, он больше ничего не видел.

— А что можно видеть, кроме денег? — осторожно спросил я. Так осторожно, словно боялся что-то спугнуть.

Мальчик задумался, он думал очень непосредственно, так что весь мыслительный процесс отражался на его лице.

— Не знаю, — наконец, сказал он. — Он бы тебе никогда не помог, если бы тебя встретил.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Трофимов, Иван Федорович… Мне не нравится, когда меня зовут Ваня, можно просто, — Иван.

— Школу-то не бросил?

— Ты — как все… Бросил школу или нет… Не бросил. Я же тебе говорю, у меня бизнес-план. Чтобы не сожрали в жизни, нужно очень много знать. Вот ты уже давно взрослый, скажи, — почему тебя не сожрали?

Теперь уже задумался я. Интересный вопросец, — сразу на него толком не ответишь.

— Может, и сожрали, — пожал я плечами. — Откуда я знаю… Что, родственнички на квартиру губы раскатывают? Обложили со всех сторон?

— Деньги предлагают, потом — разменяться, ближе к центру. На двухкомнатную. Мебель еще хотят…

— На кой тебе это все сдалось, ходить целыми днями, бутылки собирать. Разменяйся, пусть подавятся.

— Нет… — сказал мальчик. — До последнего не буду. Это моя родина.

От летних денег у меня остались хорошие ботинки «гринвуд» и зонтик. И ощущение, что это произошло тогда не со мной. Приснился некстати странный сон, — потому что в реальности так не бывает.

Но зонтик спасал от дождя, ботинки — от слякоти снизу.

Как-нибудь завалюсь в последний раз, — ботинки станет носить кто-то другой, прикрывая голову моим зонтом.

Но все-таки, даже из самого паршивого можно извлечь нечто хорошее. Если как следует в нем покопаться.

В моем случае, «нечто хорошее», — на службе никто не догадывался о моем недуге, и премию мне платили исправно, — все равно шло со знаком «минус»… Поскольку работа стала мне противна. Вернее, ее однообразие. Каждый день одно и тоже: мотор — терморегулятор, мотор — терморегулятор, мотор — терморегулятор…

Если опять в качестве примера взять анекдот, то я бы вспомнил историю о работнице почты, которую корреспондент спрашивает, не скучно ли ей каждый день много лет подряд штемпелевать письма. На что она ему ответила: да что вы, конечно, нет, — ведь каждый день новое число.

И еще одно, совсем уж маразматическое: едем как-то с Пашкой в метро, а вагон обходит маленький цыганский мальчик, с протянутой рукой и табличкой на груди: сгорело все, помогите, кто сколько может… Что-то такое на ней было нацарапано. Это у них называется: косить под нищего.

Я, сам не зная почему, вдруг, склонившись к Пашке, шепчу ему на ухо: сейчас этот мальчик подойдет к тебе, станет на колени и начнет целовать тебе руки.

Пашка на меня взглянул, как на идиота.

Мальчик подошел к Пашке, и от отчаянья, наверное, что прошел весь вагон, а ему ничего не обломилось, значит, будут бить дома, за то, что плохо работает, — встал перед Пашкой на колени, и проделал всю процедуру, про которую я Пашку предупреждал.

— Мишка, — сказал ошарашенный Пашка, когда мы вышли из вагона. — Ты — сенс… Это такие бабки, если с умом подойти к делу…

Если человека все время расстреливать, у него от этого начинается сдвиг по фазе. В голове…

Я бы мог прочитать Пашке бесплатную лекцию о всяких расстрелах, их видах, и что при этом испытываешь, — но Пашка, несмотря на свою семейную мудрость, не умел держать язык за зубами. Если на работе узнают, что я эпилептик, — не только премии мне не увидеть, как своих ушей, но, возможно, и самой работы.

Да я сам во всю замечал, что что-то со мной происходит не то. Все-таки расстрелы, — хорошая, замечательная школа. Чтобы задумываться о предметах, которые, при других условиях никогда не придут в голову… Но очень жестокая.

Никому бы не пожелал.

Смерть, — не самое страшное, что может случиться с человеком. Так мне кажется.

Поскольку смерть, во многом механический акт. Был такой профессор, Мечников, который изобрел мечниковскую простоквашу, — он считал, что секрет долголетия заключается в правильной работе прямой кишки… Когда он умирал, ассистент записывал его впечатления от процесса: холодеет левая нога, холодеет правая нога, холодеют пальцы правой руки… И так далее.