— Ты хоть представляешь себе, какие эта вещь дает мне возможности? — шипела Сешру. — Я уже весьма удачно использовала его, наслав на тебя душевный недуг. А сейчас я лишила тебя воли! Сейчас ты полностью принадлежишь мне!

Она сжала камешек в кулаке — и Тораку показалось, что сердце его сейчас навсегда остановится.

Она разжала пальцы — и ему снова стало легче дышать.

Она засмеялась — и в ее дыхании он уловил знакомый гнилостный запах того корня, которым Пожиратели Душ доводили его до полного бесчувствия. «Так вот почему у нее язык и губы черные», — догадался он. И как только он мог считать ее красивой?! У нее ведь нет ни души, ни сердца! А там, где раньше билось ее сердце, осталось лишь некое темное пятно, лишь тень того, что когда-то было живым.

Сешру приподняла крышку корзины, и оттуда через край медленно даже не выползла, а вытекла крупная гадюка. Зигзагообразный темный рисунок был отчетливо виден на ее серебристой шкуре, лишенные век красные глаза змеи смотрели только на хозяйку.

Сешру взяла гадюку в руки, и та обвилась вокруг ее предплечья; черный язычок змеи так и мелькал, словно желая встретиться с языком колдуньи.

— Постарайся даже не дышать, — сказала она Тораку. — Укус этой гадюки куда опасней укуса любой из лесных змей. Ее укус способен убить…

И тут из корзины выползла вторая гадюка, черная, как безлунная ночь. Сешру показала ей камешек Торака, и раздвоенный язычок змеи, казалось, стал пробовать на вкус поверхность камня. Торак невольно затаил дыхание: у него было отчетливое ощущение, будто змеиный язык касается его кожи.

— Ты сам этого хотел, обладатель блуждающей души! — выдохнула Повелительница Змей. — Ты сам виноват в том, что оказался в моей власти. Ведь ты оставил этот камешек для того, чтобы я нашла его, верно?

— Нет! — прошептал он.

Ее глаза, казалось, прожигали его душу насквозь.

— Тогда зачем же ты сделал на нем этот рисунок?

— Это… подарок, — заикаясь, признался Торак.

— Кому?

— …Одной девочке.

— Почему же ты забрал у нее свой подарок?

— Потому что мне нужно было дать ей знать, что я ушел навсегда… — Торак тщетно пытался выбросить из головы мысли о Ренн, но не успел: Повелительница Змей оказалась быстрее.

— Значит, ее зовут Ренн, — сказала она. — Кто такая Ренн?

С огромным трудом Торак заставил себя не смотреть ей в глаза — и тут же невольно уперся взглядом в топор из зеленого сланца.

Сешру, разумеется, перехватила его взгляд.

— Ага, значит, она дочь Фин-Кединна.

— Нет… его брата.

И тут вдруг воцарилось молчание. Повелительница Змей повернулась к Тораку спиной и довольно долго сидела, неотрывно глядя на озеро, а змеи у нее на коленях непрерывно двигались, свиваясь в тугие кольца.

— …Дочь его брата, — монотонно повторила Сешру, о чем-то явно размышляя. — Тогда понятно… Не мог же он оставить без поддержки дочь родного брата…

Тораку было невыносимо слышать, как она говорит о Ренн.

«Но ведь Ренн далеко отсюда, — уговаривал он себя. — Ренн в безопасности».

— Нет. — Сешру вновь резко повернулась к нему. — Она совсем близко, она здесь, на озере. Я видела ее в лодке с каким-то мальчишкой, таким высоким, светловолосым. Впрочем, теперь они тебе помочь уже не смогут.

Неужели она говорит правду? Неужели Ренн и Бейл действительно его ищут? Или это все же очередная ее ложь?

— Зачем я нужен тебе живым? — спросил Торак. — Чтотебе нужно?

— Ты знаешь что.

— Ты хочешь взять себе мою блуждающую душу? Ты тоже хочешь вселяться в тела других существ?

— Это я и так уже умею. И я могу заставить твоюблуждающую душу вселяться в того, кто нужен мне. Но мне нужно и нечто большее. Мне нужен… огненный опал!

Слышать, как она вслух произносит это… Ее голос словно вдохнул жизнь в мысленный образ, хранившийся в его душе. И он увидел, как опал пульсирует красным светом, точно живое сердце.

— Он… мы потеряли его во льдах, — сказал он.

— Не лги мне, — сказала Сешру. — Я ведь колдунья. Неужели ты думаешь, что я не могу узнать правду? Для этого у меня есть немало способов. Когда твой отец расколол опал, осталось три куска. Три!Один хранился у Повелителя Тюленей, еще один поглотил черный лед. Но остался еще один. И твой отец наверняка рассказывал тебе о нем, прежде чем умер.