Птица ещё раз воспитательно тюкнула харю в глаз.

— Моё имя Гельхен, Ферекрус, — спокойно напомнил наёмник. — И, пожалуйста, прикажи своим тварям не смердеть возле моей проблемы. У неё уже глаза закатываются.

Ферекрус надул выбитые щёки, щелкнул языком.

— Ладно, забирай своё сокровище и проваливай, — величественно разрешил камень. Нежить тихонько растаяла, убравшись подальше в туман. Агрессивные наёмники её не устраивали.

— Угу, уже бегу, — Гельхен повелительно щёлкнул пальцами. Птица послушно тюкнула харю.

— Оу! Ну чего ещё?

— Я не помню, чтоб твои болота были в такой близи от Говерлы.

— Это завуалированный вопрос?

Тюк!

— Чего тебе, вредитель?!

— Мы же договаривались, чтоб ты к человеческим поселениям не лез.

— Я и не лезу. Говерла, эвон она где, я так на границе сижу, между Янтарным и Нерререном. А людишки сами как мошкара ко мне сунутся. Вот хотя бы твой юный…хю-хю… друг.

Тюк!

— Сами виноваты! Кто просил моих берегинек обижать?

Сдвоенный щелчок пальцев.

Тюк! Тюк!

— У-у, злодеи! — камень завозился. — Месяц назад ко мне заявился старый друг. Встреча была приблизительно такой же приятной, как и с тобой. Посидели мы с ним, поговорили. Он заметил, что мои подопечные очень славные ребята, а ещё, что ему как раз таких мелких служак и не хватает. Мол, у него война намечается, кадров бы подсобрать не мешало. Представляешь, моих добрых, славных, милых крошек запихнуть в какую-то вонючую дыру?

Добрые и славные крошки из-под дальних коряг глухо щёлкали зубами в бессильной злости от того, что не могут запустить их в ускользнувшую, но всё ещё прохлаждающуюся на алтаре добычу.

— Мортемир? Он был здесь?

— Ну, не совсем здесь. Как ты мудро заметил, раньше я зарабатывал радикулит в лесах Нерререна. Вот туда это чудовище и заявилось. Гад, почти всех болотников и тинников выбил. Вот я и решил, что уж лучше к Говерле подтянуться, чем и дальше изображать из себя пуп земли. Тут и места поспокойней, и люди подобрее. Правда, соседка, гадина, не жалует, ну да мир не без добрых людей.

Рожа заискивающе улыбнулась, но Гельхена не проняла.

— Почему он не перебил всех? Я знаю его привычки — мелких духов он прибирает подчистую, особенно, если их защищают такие прыщи, как ты. А самих прыщей раскатывает на пыль. Ты всё ещё здесь — большой, безнадёжно каменный и упёртый.

— У нас с ним уговор, — нехотя признался камень, — он не трогает моих ребят, я помогаю изловить одну рыжую фигуру с медальончиком.

— И?..

— Ошибся, — сухо выдавил Ферекрус. — Забирай своё чудо-юдо и топай. Да, и птицу свою клювастую прихвати, з-зараза, совсем без моргалок оставит. Знаешь, сколько на них стёртых когтей ушло?

Обсуждаемая мрачно каркнула и снялась с места, напоследок оставив рулетик личной росписи из-под ощипанного хвоста. Гельхен подошёл к алтарю, стянул совершенно обессиленную "проблему", умостил её на широком плече.

— И не смотри так на меня, — буркнул камень, отворачивая выбитое лицо. — К твоему Рыжику силы вернутся, пусть отоспится, а мне их только с кровью воровать и осталось.

— И не стыдно? — тихо спросил наёмник. Алтарь промолчал. Гельхен достал меч, молча чирканул по руке, приложил искалеченную ладонь к покрытому мхом каменному боку, пожелал "Чтоб ты наконец подавился" и зашагал прочь.

Туман рассеялся уже через пять минут…

Хлоп! Янтарные глаза возмущённо расширились, рыжая метёлка растрепалась, встав дыбом.

— За что?!

— Очухался? Очень рад.

Рыжий осовело посмотрел на наёмника, ни за что ни про что отвесившего оплеуху.

— Больно же!

— Переживёшь. К тому же твой дядя мне разрешил.

— А по щекам нельзя было похлопать? — мысли про "дядю" были упакованы в сундучок и припрятаны до лучших времён.

— Тоже мне барышня кисейная выискалась. Ноги в руки и пошёл, нечего на мне ездить.

— Я ранен, — тонкий синюшный палец обличающе ткнулся в живот.

Гельхен вздохнул. Его собственная рана была обмотана ветошью и подвязана гнилой шнуровкой с плаща, подолом которого он вытер уже подсохшую царапину на тощем пузе, тут же пугливо втянувшемся. Тьфу, стесняется он! Лучше б трескал больше, чтоб ветром не носило. И не ту дрянь, что вчера в речке поймал и ради любопытства слопал в сыром виде. А то костями всю шею натёр. И трясётся от каждого ветерка. Совсем как феникс.