— У нас не бывает сцен, инспектор.

— Ерунда! Они бывают в каждой семье.

— В нашей семье, уверяю вас, ничего подобного не бывает. Уолтер Сомерс недолюбливает свою мачеху, но они не ссорятся. Просто стараются не встречаться, только и всего.

— А мистер Блейк?

— Зачем ему ссориться с ними? Они всегда к нему хорошо относились. Мне кажется, мистер Сомерс оказывает ему даже некоторую денежную помощь. А человек не ссорится с теми, от кого зависит его хлеб с маслом.

— Расскажите немного об этой семье. Мне известно лишь, что они очень богаты.

— Говард был женат дважды. Его первая жена сбежала с другим и умерла в Европе несколько лет назад. После ее смерти он женился на моей кузине Кэтрин. У них один ребенок, Джуди, которая сейчас гостит у меня. Живут очень счастливо.

— И это все?

— Да, если не считать того, что Говард Сомерс серьезно болен. У него грудная жаба, и уже был, по крайней мере, один приступ. Это произошло здесь в прошлом году, когда я с его семьей была за границей. Он тогда чуть не умер, и я думаю, что жить ему осталось совсем недолго.

— Понимаю. Сколько ему сейчас?

— Почти шестьдесят. И он весьма интересный мужчина.

— Расскажите подробнее об этом приступе. Когда вы сказали, что это случилось здесь, вы имели в виду — в этом доме?

— Нет. Дом был заперт. Он остановился в гостинице, в «Империале». Сара Гиттингс приезжала туда, чтобы его выхаживать.

— А мистер Блейк? Он был здесь в это время?

— Нет. Он был в Мэйне. У него там небольшой домик.

Сейчас я понимаю, что этот допрос был рассчитан в основном на то, чтобы усыпить мою бдительность, так как в следующий момент он тем же самым тоном задал столь неожиданный вопрос, что я просто растерялась.

— А когда вы отдали мистеру Блейку трость, принадлежавшую вашему деду?

Должно быть, растерянность была совершенно явно написана на моем лице, так как он улыбнулся.

— Ну-ну, — проговорил инспектор. — Вы явно не годитесь в свидетели защиты, мисс Белл! Я вижу, Амос сказал правду. Покажи негру полицейский значок, и он выложит тебе все начистоту. Так когда вы дали мистеру Блейку эту трость?

— Где-то ранней весной. Кажется, в марте.

— Как вы думаете, где она может быть сейчас?

— Не имею ни малейшего понятия. Во всяком случае, сюда он ее не приносил.

Инспектор резко наклонился вперед, не сводя с меня настороженного взгляда.

— А, так вы знаете, что она исчезла! Это интересно. Я сказал бы, весьма интересно. Кто сообщил вам об этом? Не Амос, так как мы его предупредили на этот счет. Может быть, сам мистер Блейк?

— Нет. Это был Уолтер Сомерс. Амос сказал ему об этом.

— Похоже, для двух преступлений у нас тут собралось слишком много сыщиков… А теперь, если вы не возражаете, хотелось бы услышать описание трости.

Что мне оставалось делать? Несмотря на все свое нежелание говорить об этом, мне все же пришлось рассказать о трости во всех подробностях: и о тяжелом набалдашнике, и о скрытом в трости клинке.

— Лезвие было острым?

— Конечно же, нет. Но, вероятно, — ядовито добавила я, — Джим его заострил, если собирался совершить убийство.

Однако мой сарказм тут же обратился против меня самой.

— Вам, должно быть, будет весьма интересно узнать, что он сделал именно это. Спустя приблизительно неделю после того, как получил ее.

Он, однако, не дал мне слишком долго размышлять над его словами.

— Я хочу проверить кое-что еще. Как я слышал, в тот вечер, когда была убита Сара Гиттингс, мистер Блейк звонил сюда Джуди. В какое время это было?

— Вскоре после семи. Возможно, в четверть восьмого.

— Как я понимаю, его просила что-то передать мать Джуди?

— Да, но он…

Я остановилась, но слишком поздно. Он опять склонился ко мне, устремив на меня внимательный взгляд.

— Что «но он…»?

— Я только сейчас вспомнила. Он спросил, дома ли Сара. Но ведь это говорит в его пользу, не так ли? Он бы не спрашивал, если бы ему было это известно.

— Или ему это было известно и он спрашивал лишь для того, чтобы все думали, будто он этого не знает.

Инспектор сидел и смотрел на меня, и в первый раз я подумала о нем, как о потенциальном противнике. Взгляд его небесно-голубых глаз был холодным и пронизывающим, а лицо выражало решимость и даже некоторую угрозу. И он был умен, умен и проницателен, в чем я позже не раз имела случай убедиться, когда пыталась ввести его в заблуждение. Он разгадывал все мои хитрости, иногда даже пугая этой способностью видеть, казалось бы, все насквозь. По-своему он был таким же таинственным, как Сара, таким же замкнутым, как Флоренс Гюнтер, и таким же неумолимым, как сама судьба.