Шрифт:
– Рамиро Илен, что здесь происходит, – Лара проявила настойчивость, – немедленно объясни мне!
Рамиро поморщился. У него в голове не укладывалось, что Ньет, такой понятливый и ласковый, которого он кормил бутербродами и учил рисовать, только что отпустил девчонку к твари, призванной кровавой жертвой. И что от твари ждать – понятно даже идиоту.
– Ты головой своей подумал! – он схватил парнишку за плечо и сильно тряхнул, – паршивец безответственный!
Тот оскалился, как-то нелепо дернул головой, растрепанные вихры стремительно слипались в топорщащиеся острые перья. Рамиро шатнуло от неслышного, но ощутимого звукового толчка, отнесло к стене. Руку ожгло, она мгновенно онемела, рукав куртки и рубашка повисли быстро намокшими клочьями. Он попытался сжать пальцы в кулак – и не смог, мышцы не повиновались, рука болталась безвольной веревкой, с которой капало темным. В ушах звенело.
Он обвел комнату темнеющим взглядом – никого. Только Лара, которую распластало по стенке, словно ударом волны.
Набирать телефонный номер левой рукой, занятие то еще.
– Господина Дня, пожалуйста, – быстро сказал Рамиро. – Нет, по важному. Это Рамиро Илен. День. Это был наймарэ. Сделайте что-нибудь. Это гребаный наймарэ, и он влетел прямо в химерок. Да, точно. День, девочка пропала. Да, я позвоню. Хорошо. Хорошо. Нет, он, по-моему, сам от меня избавился.
С рукава капало. Из распахнутой входной двери шел сквозняк. Если бы у Рамиро в мастерской были занавески, они бы вздулись сейчас парусами.
11.
– Это драконидская отопительная система, – шепотом сказал мальчишка. – Замок потом сверху построили, а первый этаж и подвалы везде старые, им больше тыщи лет уже...
Пространство, в которое они протиснулись, было низким, не более двух локтей в высоту. Приходилось ползти на животе. Темное, сырое, в воздухе висит запах каменной крошки, затхлости и пыли. Никаких перегородок, во все стороны идут ряды прямоугольных опор, он вытянул руку и пощупал – кирпич, неровные, схваченные цементом швы, ноздреватая поверхность немыслимо древней глины...
Давно пора заложить все диким камнем, сказал Лусеро Нурран. Они стояли втроем на крепостной стене, и по бухте Ла Бока шли когги с полосатыми парусами, ветер рвал синие вымпелы на мачтах. Дрожь пробирает, когда думаю об этих переходах там, внизу. Эхо в подвалах такое гулкое... украдут еще нашего принца.
Какой я теперь принц, ответил он. Так... название одно.
А Альба рассмеялся, обнял его за плечи и обругал Нуррана трусишкой. Пора ехать в Катандерану, мое прекрасное высочество, сорвем тебе звезду с неба. Если будет на то твоя воля. Чаячьими голосами пел ветер, и пальцы Альбы подрагивали, как дрожат когти кречета, готового упасть на добычу.
Ехать – так ехать, что же, а подвалы мы оставим мертвецам и привидениям, улыбнулся Лус, который никогда не был трусом, и не был предателем, а просто был сыном своего отца.
И тогда когти кречета сжались. И швырнули его в огонь.
– Сэньо... добрый сэньо... С вами все в порядке?
Он с всхрипом продышался сквозь стиснувший горло спазм, поднял голову и некоторое время позорно утирался рукавом. Сердце колотилось, болела содранная о камень пола щека.
– Да... все. Я в порядке. В порядке, – твердо повторил он, не видя ничего из-за радужных кругов перед глазами. – У тебя должен быть... источник освещения.
– Фонарик.
– Пускай фонарик.
Послышался щелчок и слабый лучик выхватил все те же бесконечные ряды кирпичных столбов и низкий серый потолок.
Это я мертвец. Это я привидение. Это меня давно надо упрятать в могилу, потому что я почти уже не помню ваших лиц. Я все забыл. Мне восемьсот лет.
– Чего ждешь, поползли, – сказал он злым хриплым шепотом.
– Я... я не знаю, куда.
Мальчишка тяжело дышал рядом, у него, похоже, поднималась температура. Из-под повязки сочился слабый запах крови, мучительно раздражая ноздри.
Боль, страх, отчаяние, тоска...
Каждый полуночный чует человеческое страдание, как оса – потекший от спелости фрукт.
Как... как стервятник чует падаль.
Он передернулся от отвращения к самому себе, потом перевернулся на спину и уставился в темноту.
– Сэньо...
– Тише. Подожди, пожалуйста.
Серый тяжелый камень. Дерево перекрытий. Драконидский бетон. Люди, полный замок людей, живая, теплая плоть...
Мальчишка лежал тихо, стараясь не шевелиться, но в груди у него похрипывало. Ему было жутко и тоскливо – это сбивало.
Он закрыл глаза.
Люди, люди повсюду, ждут чего-то, опасаются, их страх сочится сквозь стены.
Асерли, наверное, блаженствовал бы тут.
Будь ты проклят, Асерли.
Будь проклята Полночь.
Он ждал, чутко всматриваясь в каждую тень, проходящую над ними.