— А ты мне еще расскажешь про Катю? — спрашивала она шопотом. — Про ту девочку из леса?

Женя подняла палец: помалкивай!

Нина не унималась:

— А про того дяденьку… про раненого? Он разведчиком стал, да?

— Всё, всё узнаешь, только потом, — отвечала Женя. — А сейчас ешь.

В столовую вошла вожатая Валя Малыгина. Она посмотрела на веселую Нину и улыбнулась:

— Ай да Нина, с большими сидит! Поздравляю!

— Это она от Жени ни на шаг, — обиженно отозвалась Лида.

Еще два года назад Валя сама жила в их доме, а потом кончила курсы вожатых. И выходило, чти она хоть и взрослая, а все же вроде подруги. Когда она надевала синюю юбку и белую майку, ее можно было принять за Шуру Трушину — одного с ней роста, такая же мускулистая, загорелая физкультурница. Старшеклассницы попрежнему говорили Вале «ты» С Шурой и Лидой вожатая особенно дружила.

— Ты что, Лида, отказалась от нее, что ли? — шутливо продолжала Валя своим громким, уверенным голосом. — А ты, Женя, почему вдруг нос повесила?.. Радуйся, что с дерева не сорвалась!

Женя взглянула на вожатую и опять виновато опустила глаза.

Жене долго было не по себе, и она чуть ли не до самого вечера всех сторонилась. Только перед самым ужином она выбежала в сад.

Солнце закатилось за купол соседнего кинотеатра. Небо было светлое, чистое, без единого облачка. Одуряюще пахли табаки.

На веранде хозяйничали Лида и Шура. Они отворили окна. Круглый стол накрыли вышитой холщовой скатертью. Поставили на него жестяные банки с незабудками и ромашками. Женя вместе с Ниной уселись на ступенях веранды. Рядом примостилась Майя. А где Майя, там всегда и Кира.

Нина держала Женю за пояс и сыпала без умолку:

— А наша агава… она будет выше дома… Через сто лет… Правда, девочки?

— За сто лет один ответ, — отрезала Майя Кириным голосом: и даже немного «окая» Кира была горьковчанка.

Кира фыркнула.

— Нет такой пословицы! — засмеялась Нина. — Я знаю: «Семь бед…»

«А ведь Нина права, — решила Женя. Если нашей агавой заняться, поухаживать за ней, то и она в конце концов станет большая. Почему-то ее все забросили. А вот я пересажу ее в другую землю…»

Тамара Петровна и Валя Малыгина прохаживались по аллее. Возле крыльца они замедлили шаг. Тамара Петровна увидела Женю и глазами показала на нее вожатой. Тамара Петровна с первых дней полюбила Женю за ее правдивость, искренность и прямоту, за смелость и настойчивость, за горячий нрав. «А как Женя привязалась к Нине и Лиде! Правда, после сегодняшней злосчастной прогулки Лида немного дуется на нее. Но ничего, скоро это пройдет. Девочки в доме живут дружно, как сестры. И когда они станут взрослыми, выйдут в жизнь, ничто уже не разрушит их дружбу и никогда у них не будет чувства одиночества», — слушая вожатую, думала Тамара Петровна. А Валя горячо рассказывала о том, что Женя, по всему видно, поняла свою ошибку и жалеет, что подвела Лиду.

— Я уверена, что Женя никогда больше так не поступит. А Нина, эта сорви-голова, так ее слушается! Тамара Петровна, что, если Нину и в самом деле поручить Жене Максимовой? Она сумеет. И пусть обращается с ней построже.

Тамара Петровна взяла Валю под руку и повела к скамейке, которая стояла напротив крыльца.

Они сели.

— Валя, ты часто говоришь: «построже». А строгость — дело деликатное. Ею надо пользоваться умеючи. Знаешь, что по этому поводу говорил Дзержинский? Нет? Тогда сходи в мой кабинет и возьми на письменном столе красную книгу.

Когда Валя вернулась, Тамара Петровна раскрыла книгу и быстро нашла нужное место:

— Почитай-ка!

И Валя прочитала:

— «…Розга, строгость и слепая дисциплина — это проклятые для них учителя. Розга и строгость учат их лицемерию и фальши, учат чувствовать, желать одно, а говорить и делать другое из-за страха». — Валя подняла глаза и покачала головой: — Ох, как это верно! Ведь кто ремня боится, тот и правду не скажет. — И, снова нагнувшись над книгой, она продолжала: — «Нельзя их ударить ни разу, ибо ум и сердце ребенка настолько впечатлительны и восприимчивы, что даже всякая мелочь оставляет в них след…»

— Ты подумай, Валя, ведь эти слова были написаны почти полвека назад, когда розга считалась первым помощником учителя и родителей! А вот здесь, посмотри, — Тамара Петровна перелистала несколько страниц, — тут Дзержинский вот что говорит: ребенок, чувствуя, как родители его любят, постарается их слушаться, чтобы их не огорчать. А если нечаянно провинится из-за своей детской живости, то потом сам будет жалеть.

— Да ведь это прямо про нашу Нину! — подхватила Валя.

Тамара Петровна, закрыв книгу, продолжала рассказывать о Дзержинском: какой это был чуткий воспитатель, как он любил, знал, понимал детей. Ведь это он закладывал основы советской педагогики — самой справедливой и правильной. А какие он писал письма своей сестре из тюрьмы, из ссылки! Его сестре жилось нелегко — на руках дети мал мала меньше… И Тамара Петровна снова быстро перелистала страницы, хотя эти письма она знала чуть ли не наизусть: