Самое главное — продержаться, не свалиться на эту проклятую бетонку. Питер уже не чувствовал ни рук, ни ног. Просто он знал, что нужно держаться, и еще держался.

Машина замедлила ход и повернула на неширокое шоссе, ведущее в Гринвельд. Еще несколько минут хода, и фургон въехал в какой-то двор.

Питер услышал, как тот же голос сказал:

— Подождем до темноты, а сейчас разгружай.

Прошло минут десять. Разгрузка закончилась. Питер опустил голову и огляделся. Пустынный двор, окруженный со всех сторон низкими каменными сараями, впереди двухэтажный дом с высоким каменным крыльцом.

Он осторожно освободил сначала ноги, потом руки и встал под машиной на четвереньки. Кося глазами по сторонам, стал растирать пальцы. Они стали совсем как деревяшки. Все тело болело.

Что же они затевают? Питер отполз немного вперед, чтобы его не было видно подходящему к машине сзади, и лег на землю лицом к дому.

Проходили томительные минуты. Один раз ему показалось, что кто-то подходил к машине, и он сжался в комок и затаил дыхание, но тревога оказалась напрасной. Прошло около часа. Из дома вышел шофер и направился к фургону. Питер быстро отполз назад. Видел или нет? Он был готов к бегству в любую минуту. Но шофер, видимо, не заметил его. Он покопался в кабине и ушел обратно.

Наконец стало темнеть. Питер с тоской подумал, что площадь Ратуши, наверное, уже заполнена народом. Вот-вот зажгутся первые вечерние звезды и зазвучит последний аккорд фестиваля.

Стукнула дверь, и из дома вышло несколько человек. Питер быстро занял прежнее положение.

Они подошли к машине. Усатый распоряжался:

— Зажигай факелы и загружай эту пакость.

Было слышно, как клетки ставились на край фургона и крысы, видимо подгоняемые огнем, выбегали прямо в кузов. Одна за другой подавались наверх клетки, и новые и новые десятки ног скребли над самой головой Питера. «Куда же это столько?» — ужаснулся он.

— Факелы взяли? — командовал усатый. — Эх, вы, растяпы. Что же вы, крыс руками выгонять будете? А фестивальщики вас ждать будут? «Где это крыски, что-то они запаздывают…» Хе-хе-хе! — И он засмеялся мелким гаденьким смешком.

Теперь Питер понял. Под покровом темноты, в разгар торжественного закрытия фестиваля они собираются вывалить всех этих тварей на площадь, вызвать панику, смять фестиваль, сделать бесславным его конец.

— Поехали, я буду сзади, — командовал усатый. — А вы не забудьте ровно в девять позвонить в газеты. Пока приедут, — будет в самый раз.

Питер лихорадочно размышлял. Что делать? Времени оставалось в обрез. Нужно во что бы то ни стало открыть дверь фургона и разогнать крыс, но как, где? Конечно, только здесь, в лесу. В Вене этого не сделать — сразу же увидят. Не дадут. Кому какое дело, зачем и куда едут эти крысы. Ничего не докажешь.

Машина плавно катилась в сторону большого шоссе. Наверху сотни, а может быть, тысячи лапок, не переставая, скребли пол. Вечер наступил быстро, и дорога из серой превращалась в фиолетовую, а там, где деревья подступали ближе, она становилась совсем черной.

Дверцу можно открыть лишь после одного из поворотов, когда усатый на своем «Фиате» будет закрыт деревьями. Теперь вперед. Перехватывая руками и ногами балки, поддерживающие кузов фургона, Питер осторожно начал подтягиваться к тому месту, где кабина скреплялась с кузовом. Машина шла не быстро, и сделать это было не особенно трудно. Лишь в одном месте ноги не нашли точку опоры, и он несколько десятков метров проволок их по асфальту под машиной, пока подтянулся ближе, перехватывая руками, и вновь зацепился ногами. Еще усилие, и он ухватился за толстый стержень, соединяющий кабину и фургон, и осмотрелся: до края фургона не дотянуться, но даже если и сделать это, то что толку — гладкая стенка: до ручки двери тоже не дотянешься. Оставалась крыша. Если зацепиться ногами за выступ вентилятора, то…

Упираясь руками и ногами в стену кабины и фургона, Питер подтянулся кверху. В это время машина притормозила и, повернув на шоссе, стала набирать скорость. Питер поднял голову над фургоном. «Фиат» скрылся за поворотом, и — о счастье! — большой желто-зеленый автобус, — наверное, из Бадена или Эйзенштадта — поворачивал в сторону Гринвельда, перекрыв «Фиату» путь. В одно мгновение Питер взобрался наверх и пополз к краю крыши. Зацепился ногами за выступы вентилятора, опустил руки, дотянулся и потянул ручку вниз, но не тут-то было. Питер оглянулся, — новый поворот. «Фиата» еще не было, но он вот-вот покажется из-за деревьев. Питер с силой дернул рукоятку вверх. Дверца открылась и захлопала взад и вперед от встречного ветра, и тут же Питер увидел у порога десяток остреньких морд, обнюхивающих воздух. Нет, крысы явно не хотели прыгать на дорогу.

Питер прицелился, освободил ноги и скользнул прямо на дверцу, потом подтянулся на ней ближе к кузову и, дрожа и задыхаясь от омерзения, прыгнул в эту отвратительную живую кашу. Он упал на пол фургона, и крысы брызгами разлетелись в разные стороны, и не успел он подняться, как их волна уже захлестнула его. Они впились зубами ему в руки и ноги, и он вдруг заплакал от страха и начал стряхивать их с себя, расталкивать ногами. Факел, если бы сейчас был факел! Питер выхватил из кармана зажигалку, сбросил куртку, сорвал рубашку и поджег ее. Он сунул огонь прямо себе под ноги, и крысы отступили. Он опустил горящую рубашку к полу и погнал их к выходу. Серые волны крыс одна за другой подкатывали к краю фургона и падали вниз. Рубашка догорала, она уже жгла руки. Внезапно Питер увидел длинный железный прут, которым обычно вытаскивают ящики с молоком из дальних углов фургона. Он схватил его и начал мести им по полу, выталкивая новые и новые стаи в отверстие двери.