На следующий день утром Питер почистил курточку, выгладил брюки и смочил водой волосы. Посмотрел в зеркало — кажется, неплохо. Потом он сказал сестре:

— Клара, я пошел на открытие фестиваля.

С тех пор как отец уехал на заработки в ФРГ, Питер, несмотря на свои двенадцать лет, чувствовал себя главой семьи. Шутка ли, единственный мужчина в доме. И пусть Клара работала — это не имело ровно никакого значения.

— Какого фестиваля, Питер? — спросила сестра.

Питер возмущенно дернул себя за нос: и ничего-то не знают на этой Бауэрштрассе. Провинция.

— Фестиваль молодежи и студентов. Приду вечером расскажу все подробно.

В этот день Питер узнал многое. Он понял, что такое дружба миллионов людей Земли, что значит ненависть к войне и угнетению. Он видел молодых африканцев и чехов, русских и японцев, бразильцев и французов. Они были как братья.

Но в этот же день Питер узнал и другое. Он видел самолеты, забрасывающие фестивальные колонны листовками. Листовки сеяли вражду и подозрение, а участники фестиваля отбрасывали их прочь. Он видел молодых повес, сующих в руки зрителям какие-то книжки. В этот день Питер впервые увидел усатого. Тот стоял поодаль, около серого «Фиата», и наблюдал за юнцами, — ладно скроенный, в зеленоватом пиджаке, в тирольской с перышком шляпе и с жесткой седой полоской усов.

И когда тем пришлось убраться под натиском австрийских комсомольцев и усатый, хлопнув дверцей, рванул машину с места в карьер, Питер радовался вместе с остальными.

Говорили, что готовится какая-то провокация на стадионе в момент торжественного шествия делегаций, но все обошлось благополучно. Вечером был фейерверк и танцы.

Фестиваль шумел над Веной. Он шел от стадиона Пратер по аллеям парка к концертным залам и спортивным площадкам, шагал через Дунай, кружил по красавице Рингштрассе, стихая к полуночи и заново разгораясь с первыми лучами солнца. Но на далекую окраину Бауэрштрассе, где жил Питер, доходили лишь его отзвуки. И сам Питер был здесь, пожалуй, его единственным представителем. Именно он на второй или третий день фестиваля приклеил на кирпичную грязноватую стену, что выходила в их двор, фестивальный плакат — разноцветную ромашку. А когда герр Отто, булочник, принес стул и, пыхтя, попытался снять ромашку со стены, Питер вышел из дома, задумчиво почесал кончик носа и вежливо сказал:

— Герр Отто, у меня есть еще несколько плакатов, захватил с собой на всякий случай. Не утруждайте себя.

Герр Отто ничего не ответил. Он только сильнее засопел, взял стул и ушел к себе в булочную.

В эти дни Клара работала в закусочной «Бауэрхоф» в одиночку. Питер почти не помогал. Он появлялся лишь под вечер, не торопясь проходил сквозь строй длинных деревянных столов, на которых стояло традиционное угощение здешнего люда: сосиски с картофелем и кружка пива. Обитатели «Бауэрхофа» обычно спрашивали:

— Ну, как там дела, Питер?

Питер улыбался и говорил:

— Все в порядке.

И люди за столами добродушно улыбались и шутили:

— Смотри в оба, Питер.

— Ладно.

Утром он выходил во двор и начинал легонько насвистывать ставшую известной в Вене фестивальную песню, и тут же ребята сходились к нему с разных концов двора.

— Вот что, — важно говорил Питер, — сегодня я буду на встрече с молодежью Африки и на конкурсе танца. Володя обещал помочь. Приеду — все расскажу…

И он направлялся в сторону трамвая. А к вечеру на Бауэрштрассе перед притихшими ребятами оживали красочные образы фестиваля. Питер рассказывал о манифестации за мир и дружбу:

— Вы понимаете, колонны просто не могли идти, каждого задерживали, жали руки. Вот так. Все радовались, а пожилые женщины плакали.

Однажды в «Бауэрхофе» его окликнули:

— Скажи-ка, Питер, правда, что вчера там была какая-то заваруха, у нас в мастерской говорили.

Питер хмыкнул и потер кончик носа.

— Было дело. Пришли какие-то парни, не наши, немцы из Федеративной Германии. Говорят, фашисты, специально приехали, с антифестивальными листовками. Ну, им пришлось убраться.

— Ну, а дальше?

— Все.

Питер хорошо запомнил этот вечер. Холодный, неизвестно откуда взявшийся ветер гонит над Дунаем рваные низкие облака. В свете прожекторов — поляна на берегу реки, запруженная молодежью, микрофоны, речи. Все это называлось митингом солидарности с народами колониальных стран. А потом вынырнувшие из-за кустов навстречу участникам молодчики и с ними этот усатый. Тихоня. Он и на сей раз держался в тени. Но Питер-то знал, что это за люди. Он быстро дал знать патрулям пионеров из «Молодой гвардии», и вот они уже предупреждают поднимающихся на обрыв участников митинга: «Внимание, это антифестиваль… Внимание, это антифестиваль». Вражеские листовки и брошюры летят в грязь. Тем и усатому пришлось снова уйти несолоно хлебавши. Последнее, что заметил Питер, — это взметнувшийся в окне «Фиата» небольшой кулак над жесткой полоской усов. Но обо всем этом было слишком долго рассказывать. Питер съел порцию сосисок и отправился спать.

Наутро, выйдя во двор и призывно насвистывая, он, к удивлению, обнаружил, что двор был пуст. Не было ни Вальтера, который обычно что-то мастерил в углу из старых досок, ни толстяка Эдгара, на улице тоже было пусто. Лишь подальше, около разрушенного во время войны и так и не восстановленного дома, наблюдалось какое-то движение. Питер подошел поближе и увидел странное зрелище: большую металлическую клетку, в которой бегало около десятка крыс, а рядом нескольких мальчишек. «Ну, крысы, — подумал Питер, — что же здесь интересного».