Шрифт:
– Надо разобраться…
– А вот с разборками придётся погодить, – серьезным голосом произнёс Баранников. – Если, как тут написано, у Убивца есть близнец, то он наверняка нас ищет. Как пить дать. У близнецов, знаешь, отношения особые, не как у братьев. Они ещё в утробе матери…
– Ну, перестань, – перебил Михайлов. – Сначала скажи: ты в существование этого близнеца веришь?
– Да как же не поверить, если кто-то на такое письмо решился?
Михайлов переставил стул спинкой вперёд, принял обычную для себя позу, положив руки на спинку, и задумался.
– И где же нам его искать?
– А вот это вопрос… У нашего «Всевидящего Ока» разве спросить.
– У Клеточникова? Не хочется его в это дело впутывать…
– Так ведь дело-то, говорю, очень серьёзное. А что, если близнец сейчас по нашим следам идёт?
Михайлов поднял голову и ответил вопросом на вопрос:
– А что, если близнеца не существует?.. Впрочем, ты прав: нельзя исключать такой возможности, и, следственно, это проблема, которую надобно быстро разрешить.
– Ну, так и давай решать, – сказал Баранников.
Михайлов покачал головой:
– Нет, Саша, тебе в этом деле участвовать никак нельзя. Близнец ведь именно тебя ищет. Ты у жандармов засветился, они тебя в лицо знают. Нет, тебе нужно уйти на карантин. И немедленно, слышишь? – он повысил голос.
– Да слышу… Но кого ты ещё можешь сейчас найти? Ширяева нельзя: он заряды готовит. Разве что… Андрей с Александром Первым?
Баранников вопросительно глядел на Михайлова.
– Да, пожалуй… – после паузы выговорил Михайлов. – Я попробую сегодня же связаться с Клеточниковым и встретиться с Андреем. А ты, – ты уезжай, Бога ради.
– Уеду, – ответил Баранников. И хитро усмехнулся: – Но не сейчас. Очень уж любопытно узнать, есть близнец у Убивца или нет… Да и Андрея с Александром предупредить надо: силища у Убивца прямо нечеловеческая. Его убить нелегко. На редкость живучий. Мы ведь его и штыком кололи, и душили, и ранен он был. А всё сопротивлялся… Надо полагать, и братец его той же породы… А за меня не беспокойся. Говорю же, дом чистый, а я без особой надобности днём не выхожу. Да и, если надо, могу каждую ночь квартиру менять.
Он поднялся, пошёл к прихожей, но остановился.
– Так ты, Саша, бумагу внимательно прочитал?
– Да что ты загадки загадываешь? – рассердился Михайлов. – Конечно, внимательно.
– А почерк хорошо рассмотрел? – продолжал допытываться Баранников.
– Почерк? – насторожился Михайлов. – А что такое?
Михайлов снова схватил письмо.
– Ба! Только сейчас заметил: каллиграфия! – воскликнул он. – Да какая! Талант! Буковка к буковке, а вензеля-то какие!.. Этому искусству, кажется, художников да ещё инженерных офицеров учат?
– Вот-вот, офицеров, – сказал Баранников. – А ты знаешь, что господин Достоевский именно Инженерное училище и закончил?.. И, кстати, каллиграфией он нарочно занимается: ему врачи посоветовали – мол, помогает от припадков падучей болезни.
– Откуда ты всё это знаешь? Про Достоевского? – удивлённо спросил Михайлов.
– Так мы же соседи. Говорю: на одной площадке проживаем. Бывает, что и сталкиваемся на лестнице, раскланиваемся… – отозвался Баранников, и вышел, улыбаясь.
Михайлов с некоторой растерянностью остался стоять в прихожей.
Глава 12
ПЕТЕРБУРГ.
Конец июня 1879 года.
На другой день после похорон Елизавета Яковлевна Макова рассчитала почти всю прислугу, оставив лишь кухарку, дворецкого и истопника.
Затем она заперлась в своей комнате, велев не тревожить, и принялась обдумывать, как жить дальше.
Она не плакала: все слёзы, видно, вышли ещё на похоронах. Да и немного их у неё в запасе и было, слёз-то.
Сейчас она вдруг осознала, что ей предстоит множество больших и малых забот, и что она в Петербурге совершенно одна: не только подруг – просто знакомых и то почти нет. Значит, всё нужно делать самой, ни на кого не надеясь. Даже на обещанный этим очкастым стариком государственный пенсион.
Прежде всего: с этой квартиры придётся съехать. Слишком большая и дорого обходится. Следует подыскать квартирку попроще, поскромнее, и даже не в центре…
Елизавета Яковлевна вздохнула, обведя глазами комнату. Жаль… Столько лет здесь прожито… Да как прожито? Кое-как… Стало быть, и горевать не о чем.
Другое дело – долги. Елизавета Яковлевна никогда особенно не рассчитывала свои траты и охотно соглашалась, когда в магазинах ей отпускали в долг. Теперь же она вдруг отчётливо вспомнила: в каких магазинах, и сколько. В основном – в модных французских салонах, где она покупала наряды, зонтики, какие-то безделушки. Сумма получалась немаленькая.