Шрифт:
– Так же, как хотят «принудить» и меня? – спросил Маков почти насмешливо: на настоящую насмешку у него просто не было сил. – Вы тоже получили подобную папку с компрометирующими документами?
Адлерберг дёрнулся в кресле, но промолчал. Кровь отхлынула от его щёк.
– Так кто же вас принудил? – спросил Маков угрюмо.
Граф молчал. Щёки и уши его опять заалели.
– Давайте я вам помогу, – сказал Маков. – Дрентельн, Победоносцев, Комаров… Кто ещё? Балагуров? Толстой? Пален?
– Нет, – внезапно откликнулся Адлерберг. – Пален – нет… И Толстой…
– А государь? Государь знает об этом?
Адлерберг снова втянул голову в плечи, хотя втягивать уже было некуда: стоячий ворот мундира не давал.
– Кое-что… видимо… знает… – с усилием, с паузами выговорил граф.
– А наследник?
Адлерберг вскочил. Маков ожидал чего угодно, но только не этого: по мясистому лицу министра двора катились крупные слёзы. Граф прижал обе руки к груди:
– Бог мой! Только больше не произносите никогда этого слова!
Маков так удивился, что даже попятился.
– А что же? Слово «наследник» уже сродни слову «преступник»?
– Ах! – воскликнул Адлерберг, падая в кресло, и даже не пытаясь вытереть красные, полные слёз глаза. – Да разве вы не понимаете? Идёт борьба между двумя партиями, между законным наследником, цесаревичем Александром Александровичем, и детьми от морганатического брака Государя. Не борьба, – а война. Кровавая и беспощадная!
– Помилуйте! – сказал Маков. – Кто же об этом не знает! Меня давеча и Дрентельн на эту же тему просвещал… Но речь-то идёт о другом: о заговоре с целью покушения на жизнь Государя!
– Заговоре? – повторил Адлерберг.
Он вскочил, и снова упал в кресло.
– Заговоре… – тихо повторил он.
Снова тяжёлая пауза. Адлерберг, не поднимая глаз, произнёс почти официальным тоном:
– Лев Саввич, учитывая крайнюю деликатность вопроса… Изложите всё, что вам известно о заговоре, в письменном виде. Послезавтра я еду к Государю в Ливадию, и могу твёрдо пообещать, что ваша записка будет вручена ему лично в руки, и притом без свидетелей.
Он поднял голову. Глаза были сухими.
– Хорошо, – кивнул Маков. – Вероятно, сегодня же к вечеру… Или завтра… Лично доставлю вам на квартиру…
– Да! – встрепенулся Адлерберг. – Куда угодно: на квартиру, или сюда. Я буду ждать.
Маков почувствовал головокружение. Если и Адлерберг среди НИХ…
Впрочем, это уже неважно. Ничего уже не важно.
На ватных, негнущихся ногах Маков вышел из кабинета.
Навстречу ему попался государственный секретарь Егор Абрамович Перетц. Он остановился и что-то сказал. Маков не слышал, только заметил: лицо Перетца было участливым.
К чертям собачьим ваше участие. Всё к чертям. Остаётся только одно – повидаться с самим цесаревичем.
ПЕТЕРБУРГ. АНИЧКОВ ДВОРЕЦ.
Июнь 1879 года.
Цесаревич Александр Александрович, огромный, грузный, с не по возрасту отяжелевшим лицом, сидел с семьёй за завтраком. Впрочем, завтрак уже закончился, и Мария Фёдоровна собиралась приказать детям выходить из-за стола, но тут цесаревич в задумчивости взял серебряную вилку, и начал пальцами сворачивать её жгутом.
– Папа! Ура! – закричали дети, а наследник, одиннадцатилетний Николенька, даже захлопал в ладоши:
– Папенька! Ещё, ещё!
Александр Александрович усмехнулся в усы, – настроение у него нынче было хорошее, – взял кофейную ложечку. Положил её между пальцами. И легонько сжал. Ложечка пискнула – и сломалась.
Александр Александрович вздохнул:
– Хлипкий металл. Ломается. Иное дело наш российский пятак…
Мария Фёдоровна покачала головой и сказала ледяным голосом:
– Александр! Ты ведь знаешь, этот сервиз мне дорог. Он привезён из Дании, это подарок моего папа.
Цесаревич кивнул. Закрыл лицо ладонью, чтобы не видела супруга, подмигнул детям и сказал страшным шёпотом:
– «Подгнило что-то в Датском королевстве!»… Ну? Откуда это?
– «Гамлет», «Гамлет»! – закричал старший, Николенька.
А восьмилетний Георгий задумчиво уточнил:
– Сочинение английского господина Шакеспеаре!
Гувернантки, пришедшие за младшими детьми, прыснули. Александр Александрович улыбнулся. Мария Фёдоровна медленно поднялась. Лицо её было спокойным, но бледным. Это не предвещало ничего хорошего.