— В роду бэров так принято, чтобы к столу оружно лезть?

Не утерпел старик. Снова кусанул сношенными, почерневшими зубами.

Радко чуть куском не подавился. Судорожно проглотил его и отодвинул от себя блюдо. Серые глаза потемнели от обиды. — не вяжись к парню, староста. Дай поесть сначала, а потом уж с расспросами лезь к нему. А хочешь меч в руках подержать, так попроси без язвы и без укора. — Вступился за него Смур, подумав, что далеко ли до беды? Парень еще от крови не остыл. В лице перееменился от обиды. Не его, род цапнул Остромысл гнилыми зубами. Шепнет Радогор слово со зла и нет старосты. И уже сердито выговорил. — А наперед запомни. Меч сей от чужой руки заговоренный. Потому и не снимает, чтобы беды не было.

Ясно видит, что разгорелся зуб у старосты на меч. Одни каменья чего стоят. А еще работа нездешняя. Ножны узорочьем выложены и серебряной нитью шиты. И зачем, де, такой меч безусому? Ему по его годам и копья простенького хватит.

Словно услышал его мысли Радко.

Поглядеть хочешь? Погляди. — С неприкрытой неприязнью процедил сквозь зубы, темнея лицом.

Не глядя цапнул за рукоять и камни полыхнули огнем Лезвие со злобным шипением, как послышалось всем, выскочило из ножен. И озарилось синим огнем, скатываясь от рукояти по клинку к кончику.

— И подержать можешь, коли смерти не боишься.

Старика смутить не просто.

Я к тому, отроче, или как там тебя зовут, что не ты сам и привлек тот набег к городу. Поблазнил кому меч или прослышал кто…. — Говорит староста тих, с хитрецой, словно раздумывая над каждым словом. — Не простому вою меч ладили.

— Кому ладили, того уж нет. — Сказал, как отрезал Радогор, дернув ноздрями. А мне меч дедко, старый волхв завещал И шел я за набегом следом и рядом его скрадывал. И стрелой бил и мечом сек. Мне не веришь, людей пошли. Они так спешили к вашему городу, что на то, чтобы убитых похоронить, время тратить не хотели. Я же прямым путем шел, через топи. Род чужой, да язык один.

Вскружил меч голову старому. Радогора почти не слышит. От меча глаз оторвать не может.

Да ты, Радогор, ешь. — Попробовал выправить ситуацию Торопка. — За город староста боится. Вот и мнится ему всякое.

Воевода Смур злым взглядом на старосту косится. Думает, «Чтоб ты окривел, недоумок, на жадный глаз. И на что он тебе, когда палку свою таскать не можешь?»

И поперхнулся.

Лучше не думать про такое, после того что со стены увидел. А ну, как услышит его слово да и воздаст старику за неласковый прием. А станется с него, пожалуй. Губы надул и в глазах смертельный холод застыл. Аж мясо под кожей ходуном ходит.

И десятники отмалчиваются. Леший бы их взял всех.

Спохватился и даже рот ладонью прикрыть.

Бэры с лешими соседи близкие. Не успеешь слово вымолвить, а они тут как тут. И просить не надо. К тому же парень еще силищи своей не знает. Брякнет десницей вгорячах, как на стене было. И города, как не бывало. Напрасно старосту призвал! Без ума. Но парень молодец. Не дает себя в обиду. Силищей от него так и прет. И откуда бы ей взяться?

— Ты что говоришь, староста? Торопка так и взвился с лавки. Последний ум растерял по дороге? Привык к тому, что сырым и вареным тебе тащат. А парень вместо тебя город отстоял, да так, что и люди взволноваться не успели….

— Ты это на кого лаять вздумал? — вскинулся старик. От злости и глаза прочистились и взгляд прояснился.

Бэр, привлеченный громкими голосами, оторвался от сома и дышит старосте в спину, сердито ворча. Почувствовал неладное и ворон. Прошел с ленцой мимо блюд и тарелей. Будто и не по столу, по перепаханному огороду идет. Только червей не ловит. Остановился напротив старосты и уставился на него своими черными, бездонными глазами. И показалось Остромыслу, что тонет он в этих колдовских глазах, растворяется без остатка. А перед ним хоромина его, а в хоромине он сам на лавке домотканой дорожкой выстланной. Лежит, лицо желтое и синью отливает. На глазах по медной денежке. А во рту еще одна выглядывет. И пеленами белыми укрыт.

Вскрикнул жалобно, выдираясь из омута. А птица, злой вещун, уже на плече у парня сидит. И на него презрительно смотрит.

— Не я сказал, сам видел… — Хмуро вымолвил, без усмешки, парень.

— Смилуйся, Радогор! — Старик, забыв о своем чине, с лавки вскочил и в глаза парню заглядывает.

Все слова свои мерзкие сразу забыл. И имя вспомнил, которое и знать не хотел

— Не я предрек. Боги указал.

И не понятно, парень ли говорит или птица вещая.

Смур с Торопкой переглядываются, понят что-то стараются. Десятские всполошились и с лавки вскочили. Догадались, с кормильцем не ладное происходит. А что делать и куда бежать, никто не укажет.

— Через два дня на третий, ближе к ночи. — Услышал Остромысл холодный, пугающий своим равнодушием, голос и кулем рухнул на лавку. Из головы все мысли вон вылетели. Хоть бы одна где застряла. Притащил же его воевода, чтобы смерть свою увидеть близкую! Давно мешал ему, в дела мирные не пускал. А от своих гнал, сил не жалеючи. Жил, беды — горя не знал, даже зимней порой не хварывал, а эвон. Как все обернулось. Принесла же нелегкая этого дерзкого парня, волхва злого.

А тот стоит, нависнув над столом, а вран его на плече сидит, глазами буравит.