А старшина, отстранившись от Радогора, посмеиваясь, продолжал.

— И тебя, мать Копытиха, не забыли. Не найти в городе человека, которого бы ты на своих руках не подержала прежде отца с матерью. Даже меня сивобородого… Хворых на ноги ставила, увечных да калечных от ран выхаживала. Все скатерти и вся посуда какая на них есть тебе город дает. Не княжье добро, свое даем. Вот!

И старшина под одобрительный рокот гостей и улыбку Ратимира, смахнул рукой пот с лица. — легче молотом махать!

Княжна, не совладав с волнением. Всхлипнула и потянулась к нему руками.

— Позволь, дядька Дан, я тебя за всех одного обниму. И не за дары. За любовь, за ласку. Сейчас уж не обиду с собой повезу.

Прижалась к неохватной груди кузнеца, и снова всхлипнула. Старшина совсем растерялся.

— Будет тебе, голубка наша. Расхвилишь старика, разревусь. А по годам ли мне такое.

Голоса стали еще громче и бэр, встревожась, заворчал и, расталкивая народ, заторопился к Радогору.

— А про зверье и забыли! — Расхохотался старшина. — выкатите малый бочонок меда ему и дно выбейте. Пусть отведет душеньку. И ворону, птице вещей, мясца свеженького накрошите.

Кикимора тем временем подобралась к сундуку и, завороженно глядя на него, ворчала.

— Везет же не которым, когда им и вовсе это не надо. А тут обносилась, оборвалась чисто вся до ремков.

Влада, заслышав ее ворчание, не обидно улыбнулась.

— Весь сундук твой. Тетушка. Не повезу с собой. А матушке Копытихе с моего плеча не полезет. Хоть сейчас начинай примерять.

Берегиня сразу оживилась и посветлела лицом.

— И то верно! Зачем он тебе в дороге? Его вон какие молодцы еле перли. А в дороге кто его будет за тобой таскать? — Поскребла за пазухой. От нетерпения глаза заблестели. — твоя правда, что время попусту терять. Так прямо сейчас и начну.

Ее взгляд наткнулся на скатерти, уставленные закусками и разносолами.

— Вот только уважу застолье, чтобы люди не обиделись, а потом сразу и начну. Много ли мне, старой, надо? Хлебушка ломтик да сольцы щепотку. И водицей запью.

И бодро заторопилась к столу, ревниво поглядывая на сундук.

Ратимир наблюдавший с грустной улыбкой со стороны. Спохватился.

— Старшина дан, веди к столу княжну и Радогора, а я матушку поведу. Охлябя, Неждан. Вам поручаю тетушку.

От Радогора не укрылась грусть в глазах друга и он поднял на него взгляд, спрашивая одними глазами.

— Как подумаю, Радогор, что к месту вы меня тяжкой цепью приковали, так аж кровь в жилах стынет. Сколько дорог не хоженых осталось, сколько троп не топтаных не торено….

— Будут тебе еще, друг мой Ратимир, и дороги и тропы. — Успокоил его Ррадогор, наклоняясь к уху. — и побегут все твои дороги на полночь. Копи казну, а на казну дружину крепкую. Туда твоя земля побежит. Я видел. И без конца, без края. До самого холодного моря, которое и летом во льдах стоит.

Ратимир поднял на него удивленный взгляд. Потом в глазах появился страх… И Радогор повторил.

— Я видел, друг мой. Потому и отдал Верховье в твои руки. Коп крепкую дружину.

— А если видел. Почему отдал? — Вспыхнул Ратимир.

— Меня, ты сам знаешь, меч гонит.

До конца застолья Ратимир не проронил больше ни слова. Сидел, сведя брови к переносице, и навалившись на руку. Изредка бросал на него косые, как удар меча, хмурые взгляды и сопел. Мало пил, еще меньше ел. Тяжелея взглядом. А гости, оказавшись за столом, разгулялись. Меды и вино после пережитого волнения сняли неловкость и веселье пошло кругом.

Кикимора, пока тянулось застолье, успела сменить не один наряд и вкусить не от одного блюда. И жалела лишь о том, что никто не обмолвился и словом о тех неисчислимых утратах, которые понесла ее кухня от руки Радогора. А Копытиха, про Радогора лучше и не думать, хоть и прикидывается подругой, а и глиняной чашки не догадалась предложить.

Стояла уже глубокая ночь, когда Ратимир решительно поднялся и властным взглядом поднял своих, не очень твердо стоящих на ногах, воевод.

— Хозяевам отдыхать пора. — заявил он, обводя все строгим взглядом. — И гостям тоже.

Но на его слова откликнулось не больше десятка. Остальные либо спали мертвым сном. Либо подняться на ноги были не в состоянии. Махнул рукой и пошел к коню, которого держал уже для него Гребенка. Радог и княжна, Копытиха ушла спать едва стемнелось. Пошли провожать его Постоял, задумавшись, прежде, чем сесть в седло и попросил, глядя в сторону.

— Не уезжай тайно. Поговрить надо.

— Отчего же не поговорить. Если надо. — Две седьмицы проживем еще. — Успокоил его Радогор. — Пока Лада к кольчуге привыкает. А поговорить? О чем? И так все ясно. Рубеж для них…