Можете себе представить, как это подействовало на хрупкую психику пятилетней сироты. Вскоре Ребекка, еще больше, чем сама миссис Фишер, стала бояться что раскроется тайна ее удочерения, и страх этот пустил корни более глубокие, чем я предполагал. И сколько бы я ни втолковывал, что все это неправда, она попросту не верила мне. Да она никому не поверила бы. Я отдаю себе отчет, что это прямо противоречит постулатам моей профессии, утверждающим, что все в человеческом сознании можно восстановить и излечить… но бывают случаи, когда психические нарушения необратимы. Можно выяснить, кем и почему был нанесен вред, но ситуацию это не изменит.

— Значит, Ребекка больше не говорила с вами о своем удочерении?

— Только чисто поверхностно. Она стала намного больше доверять мне после того прорыва в наших сеансах и с тех пор довольно охотно делилась своими ранними воспоминаниями. Она помнила маленький домик и добрую светловолосую женщину, укладывавшую ее вечером в кроватку. Она выглядела почти счастливой в такие минуты, будто переносилась в те далекие дни. Ее раннее детство в ее рассказах выглядело идиллией, и все в ее личном деле говорило о том же. Но, описывая свою жизнь после удочерения, она становилась буквально другим человеком — неестественной, напряженной, — и в такие минуты нас обоих отбрасывало в начальную точку нашего знакомства. Ребекка твердила, что обожала свою приемную мать и страдает от того, что та умерла, и что своего приемного отца тоже очень любит. Когда она говорила о своих чувствах, я без труда улавливал, лжет она или нет. Так вот, признания в любви к приемным родителям были враньем — я готов был подтвердить это под присягой, — хотя, возможно, врала она не столько мне, сколько самой себе. Я вспоминал то, что прочел в стенограмме судебных заседаний по ее делу. Она точно так же вела себя и на суде, отрицая большинство неопровержимых улик, причем крайне неубедительно.

— А об убийстве Эленор она хоть что-нибудь говорила?

— Очень немного. Но постепенно я начал понимать, что привело к трагедии. Когда Ребекка стала больше доверять мне, она начала как бы между прочим вспоминать свою прежнюю школу, а иногда рассказывать кое-что в подробностях. Говорила, что никогда не чувствовала себя там спокойно, потому что учителя ждали от нее успехов и примерного поведения. «Почему ты так решила?» — спросил я. И она ответила, что тебя никто не будет любить, если ты поступаешь неправильно. Иногда она мочилась в постель, и тогда ее приемная мать приходила в бешенство… кричала, что ненавидит Ребекку и что не надо было брать ее в семью. И представьте, Ребекка была уверена, что все родители именно так себя и ведут. «Взрослые всегда тебя ненавидят, — говорила она, — если ты делаешь что-то не то и приносишь неприятности. Я знаю, учителя в школе поступали бы точно так же». На тот момент ей было двенадцать лет, а она рассуждала как взрослый человек и в то же время по-детски трогательно. «Все это неправда, — убеждал я ее. — Каких только ошибок ни совершают дети, а взрослые их все равно любят. Ну что такого ужасного ты сделала в школе, за что учителя должны тебя ненавидеть? Ведь ты же вела себя хорошо, верно?» «Я старалась, — отвечала она. — Но иногда мне было грустно, хотя об этом никто не знал. Мне было одиноко и страшно, но я никому ничего не говорила. Правда, я однажды совершила в школе ужасный поступок… Убила хомячка, за которым весь класс ухаживал».

Вспомнив рассказ Аннет Уотсон о том, как Ребекка плакала над клеткой Тоффи, я затаила дыхание.

— Ее признание повергло меня в шок, прежде всего потому, что я не ожидал от нее такой искренности. Я старался не показать этого из опасения, что она снова замкнется и уйдет в себя. «Как это случилось? — осторожно спросил я. — Почему тебе вдруг захотелось совершить такое?» «Да мне и не хотелось, — ответила она. — По крайней мере, сначала. Во время большой перемены я всегда приходила в класс, чтобы покормить его, и вообще я по-настоящему заботилась о нем. На летние каникулы взяла его домой и ухаживала за ним. Но в начале следующего полугодия мне пришлось вернуть его в класс… Это было ужасно! Я уже считала Тоффи своим,а тут однажды во время обеденной перемены пришла в класс, чтобы его покормить, а он словно и не узнал меня, как будто я и для него была одной из многих. Я так разозлилась. Я взяла его и…» Тогда я впервые увидел Ребекку плачущей и как мог постарался утешить. «Не знаю, почему я это сделала, — говорила она. — Просто не могла поступить иначе. Ни в тот раз, ни в другой, когда…»

Как это было грустно. И страшно. Общаясь с ней, на удивление легко было забыть, что она убийца, но я вдруг ясно это осознал. Выражение «обезуметь от ярости» превратилось в клише… а ведь именно об этом состоянии нежным голоском рассказывала мне одинокая девочка. «Виновата была я, — продолжала Ребекка, — а попало другому человеку. Из-за этого мне было так плохо. Но я не могла признаться, что это сделала я. Моя мама страшно рассердилась бы, может, даже отослала бы меня обратно в детский дом. Она иногда грозилась… Мне очень жаль, что я это сделала, сразу стало жаль, как только поняла, что он мертв. Но ведь что сделано, того не изменить».

Я вспомнил все, что читал об Эленор Корбетт — какой прелестной, какой маленькой для своих лет она была, — и понял, что лучшего времени для вопроса мне не представится. «С Эленор все было так же? — спросил я. — Ты почувствовала, что не так важна для нее, как тебе хотелось бы?» «Нет, — ответила Ребекка. — Все было не так. Совсем не так». Я сразу ей поверил… К тому времени, как я говорил, я неплохо знал Ребекку и мог без особого труда определить, когда она врет. Однако во время той встречи мне так и не удалось продвинуться ни на дюйм в теме об Эленор. Похоже, Ребекку снова обуял страх. Она нервничала, словно поняла, что зашла слишком далеко, и ждала, что ее в любой момент за это накажут.

Прошли месяцы,прежде чем она снова и по-настоящему выбралась из своей скорлупы… Как и в самом начале, я болтал о том о сем, пытаясь успокоить и подбодрить ее. И совершенно неожиданно, без видимой причины, она разговорилась. «Прошлой ночью мне приснился страшный сон, — вдруг сообщила она. — Про Эленор. После ее смерти мне часто снятся кошмары». Это было так неожиданно, что я сразу и не нашелся с ответом. «Ты скучаешь по ней?» — спросил я. «Скучаю, но по такой, какой она была вначале, — ответила Ребекка. — Когда мы только познакомились. Другие девочки со мной не разговаривали, а она такая добрая была — очень мне понравилась. Она стала моей первой настоящей подругой в жизни. Мы всегда были вместе. Ходили в тот дом, в котором уже никто не жил, и играли — понарошку это наш дом и мы в нем живем… иногда мы были сестрами, иногда мамой и дочкой. Я приносила туда из дома разные вещи. Когда моя мама была… ну, когда она злилась… то разбивала всякие предметы, и их выбрасывали в мусорку. А я их вытаскивала, когда никто не видел, и склеивала. Ножи и вилки тоже выбрасывали. Конечно, они не разбивались, только рукоятки темнели. В мусорном контейнере я и нож большой нашла — нож для разделки мяса. Мы положили его в угол вместе с другими вещами и просто забыли о нем… В том доме мы с Эленор много разговаривали. О наших семьях и вообще… о разном. Сперва я рассказала ей то, что рассказывала всем в школе, и ничего больше. А потом… я ей поверила и призналась, что меня удочерили. Предупредила ее, что это секрет и что она никому не должна говорить».

Перед моим мысленным взором возникли Агнесс Ог, Мелани Кук, Люси Филдер — образы четкие, как на цветном мониторе.

— Она шантажировала ее, — тихо сказала я. — Эленор Корбетт шантажировала Ребекку.

Дональд кивнул:

— По словам Ребекки, ее подруга стала совершенно другим человеком. После того, как узнала… После того, как получила власть над Ребеккой. Будучи злобной и корыстной, она очень умело маскировалась. Но перед Ребеккой у нее не было причин изображать из себя паиньку. Началось все с мелочей: она клянчила у Ребекки сладости, ленточки, игрушки. Хотя, судя по рассказам Ребекки, слово требоватьболее уместно. Эленор однозначно давала понять, что ждет Ребекку в случае отказа: вся школа узнает про удочерение. А этого Ребекка боялась больше всего на свете. Она была напугана и расстроена. Ее предали самым бессовестным образом; ведь Эленор была единственным человеком в школе, которому она доверилась. Но поначалу она не воспринимала это как нечто ужасное.Фишеры не скупились на карманные деньги для приемной дочери, и она была в состоянии купить молчание Эленор. Ситуация неприятная, но со временем мелкий откуп стал для Ребекки привычным. Однако прошло несколько месяцев, и дело стало принимать иной оборот.