Поднеся к губам чашку, Лиз сделала несколько глотков, а когда заговорила снова, в голосе уже зазвучали прежние, привычные для моего уха нотки.

— Ничего не поделаешь, когда-нибудь это должно было случиться. По крайней мере, он, похоже, не мучился. Вечером я его выпустила, как обычно, и у него, наверное, произошел разрыв сердца или что-то в этом роде…

Снова молчание. Я смотрела, как Лиз пьет чай. Утро, начавшееся так хорошо, теперь казалось мне зловещим сном, который в любую минуту может превратиться в кошмар.

— Боюсь просить вас, моя милая… Вы не поможете мне похоронить его? Я и сама могу выкопать ему могилку, просто хочется, чтобы кто-то был рядом.

В четверть десятого утра мы похоронили Сокса под раскидистой яблоней в саду за домом Лиз. Похоронили без всяких торжественных процедур — Лиз молча копала, я молча стояла рядом. Обернув Сокса в белое одеяльце, как в саван, она прошла в дом, переоделась в брюки и свитер — слишком теплый для такой погоды, — но все равно не обрела своего прежнего вида.

— Бедный, бедный Сокс, — горестно произнесла она, опуская небольшой сверток в яму. — Как я о нем заботилась, вы сами видели. Я всей душой любила своего мальчика. Думаете, это глупо с моей стороны?

— Вовсе нет. В детстве у меня тоже была кошка по кличке Погремушка. Смешное имя, правда? Я сама выбрала. — Воспоминание принесло с собой невыносимо тяжелый багаж: мне восемь лет, я прихожу домой из школы, в доме никого, кроме маленькой черно-белой Погремушки… — Она умерла, когда мне было двенадцать. Я была буквально убита горем. Я чувствовала себя так…

Будто потеряла единственного друга.Я не произнесла этого вслух, хотя так оно и было. Возможно, потому я и не хотела ни с кем делиться ею.

— Так, будто сразу повзрослела, — продолжала я. — Она появилась у нас, когда мне было шесть лет.

Слетев с губ, мои слова утонули в горестном молчании; первая лопата земли полетела в яму, засыпав белое одеяльце. Могила заполнилась землей. Лиз, с лопатой в руке, отступила на шаг назад.

— А который теперь час, моя милая? — неожиданно спросила она.

— Почти без четверти десять, — ответила я, взглянув на часы.

— Ой, мне ведь в десять надо быть на работе. Большое вам спасибо, вы меня так утешили, но мне пора. Я уже опаздываю.

— Вы пойдете на работу? В такой день?

— Мне будет легче, если я чем-то отвлекусь. Не смогу сидеть весь день одна дома и думать о нем. Ох… А как невыносимо тяжко мне будет вечером…

— Оставайтесь, я побуду с вами, — поспешила предложить я. — Если вы, конечно, хотите.

— Очень любезно с вашей стороны, моя милая, но я не смею и мечтать об этом. На работе я буду чувствовать себя лучше. Да и помимо работы у меня есть дела.

Вернувшись к себе, из окна гостиной я наблюдала за тем, что происходит во дворе. Через некоторое время Лиз прошагала к машине. В длинной цветастой юбке и выцветшей футболке она стала прежней, той самой женщиной, которую я впервые увидела в палисаднике и которая слишком занята выпечкой печенья и выращиванием роз, чтобы обращать внимание на такие глупости, как внешний вид. И все-таки я чувствовала, что сегодня увидела другую Лиз. Мне и в голову не приходило, что она тоже может быть ранимой и что смерть домашнего питомца вызовет нечто большее, чем приличествующее случаю сожаление и пара слезинок. Когда она села за руль, я даже забеспокоилась — не случится ли и с ней что-нибудь, ведь от меня она ушла совершенно потрясенной.

Загудел мотор ее машины. Такое впечатление, что на протяжении последнего часа изумление и симпатия к Лиз гипнотизировали меня, а звук мотора вывел из транса. В гостиную вернулась тишина, а на меня вновь навалилось: недвижимый Сокс на дорожке, миг осознания, что он мертв. И я испытала точь-в-точь то же самое, что и тогда: будто я одна в лифте, мелодичный сигнал отмечает этажи, и вдруг гаснет свет и пол устремляется вниз из-под моих ног.

«Они убили собаку Ребекки, чтобы вынудить ее уехать», — сказал мне тогда мистер Уиллер. Сейчас я увидела себя егоглазами. Для него я оказалась живым воплощением жестокой травли, реальной целью его ярости. Деревня слишком безлика, чтобы возбуждать к себе такого рода ненависть. А мстить всей деревне и вовсе невозможно.

Я стояла в гостиной и смотрела в окно, не ощущая ничего, кроме все усиливающегося ужаса. Око за око.Это ведь я кормила Сокса и приглядывала за ним чуть ли не целыми днями; по сути, он был моим питомцем не меньше, чем питомцем Лиз. Я вспомнила, как в субботу мистер Уиллер стоял в начале нашей подъездной дорожки и смотрел на наш дом. Меня вдруг осенила мысль, что он мог приезжать сюда и раньше, сколько угодно раз, без моего ведома, а мог, спрятавшись за деревьями сада, наблюдать и за задней дверью. Он мог видеть и Сокса, шныряющего из сада ко мне на кухню и обратно…