«А не пойти ли мне домой к Леле, — подумал тогда Каменев, — и не поесть ли горячих беляшей под холодную водку?»

— Кто он такой? — спросил он у начальника неожиданно упавшим голосом.

Начальник выбил трубку о край пепельницы в виде черепа.

— Не пудри мне мозги, — прокомментировал он свои действия. — Ты прекрасно знаешь, кто он такой.

— Нет, не знаю! Но хочу знать, как мне себя с ним вести после того, как я сниму погоны и буду патрулировать улицы на добровольных началах. Кто?!

Начальник снял очки в роговой оправе, достал из футляра с монограммой замшевую салфетку.

— Он — Либерман, — ответил со значением.

— Если бы он был Иоанном Крестителем, я бы еще понял, по какому случаю его отпустили, — сказал Каменев, но не ушел, потому что еще не решил, писать заявление прямо здесь или подняться к себе в кабинет.

— Он сын того самого Либермана, который финансирует программу борьбы с организованной преступностью. Если ты положишь на одну чашу весов проделки сынка, а на другую — «Мерседесы», вертолеты, бронежилеты, оружие, видео-, радиоаппаратуру, оргтехнику и компьютеры в оперативных центрах и нашей академии и многое другое, что закупается на деньги его предприятий и банков, то даже с завязанными, как у Фемиды, глазами почувствуешь, что вторая чаша перевешивает первую. Ты, Сан Саныч, Старый Опер, то есть старший оперуполномоченный МУРа, а не участковый инспектор, думать должен!

Тогда Каменев подумал и решил, что заявление он напишет у себя, но не простое, а ультимативное: либо он уходит из МУРа к чертовой матери, либо Либерман-младший будет сидеть — долго, прочно, на хорошо привинченном к полу табурете.

Как доподлинно известно, после Крещения Иисус ушел в пустыню и был подвергнут диаволом искушению, подобно тому, как подвергался искушению неверующий Каменев два тысячелетия спустя. Последнему предлагалась должность начальника отдела, директора службы безопасности международного концерна, «Мерседес» вместо «Волги» и повышение оклада вместо принципов, но Каменев, подобно Христу, искушению не поддался, и через сорок дней Россия предпочла ему Либермана.

Ни уголовникам всех мастей, ни милиции, ни народу в целом такое решение не понравилось, но оно исходило из Министерства внутренних дел, а народу вмешиваться во внутренние дела не полагается.

До самого Восьмого марта Сан Саныч ел сыр, курил «Мальборо» и пил водку «Черная смерть», пытаясь таким образом порвать со старыми привязанностями, напоминавшими ему о некогда любимой, а теперь ненавистной работе. По выходным они с Лелей ходили к Илларионовым на пельмени и даже побывали в Большом на балете, которого Каменев в принципе не воспринимал, но соглашался посещать изредка театральные зрелища в основном из-за буфета в антракте и все того же намерения изменить жизнь — пусть не в лучшую, но прямо противоположную сторону.

— Слышь, Саныч, — завел издалека разговор старый друг Каменева Женька Столетник, пока жены накрывали на стол, — мне уехать надо…

— То есть как это? А водку я с бабами буду пить?!

— …Во Францию. Звонил Кристиан, он собирает директоров штаб-квартир и хочет предложить пару выгодных дел по линии Интерпола. Во всяком случае, познакомить с коллегами из Европейской ассоциации детективов. Пора выходить на планетарный уровень.

Женька теперь носил костюм и галстук — на хромой кобыле не подъедешь. Он создал детективное агентство «Шериф», считался одним из самых дорогих детективов, ездил в «Рено», но все это было заработано честно, оплачено двумя ножевыми ранениями и одним огнестрельным, подкреплено дипломом о высшем юридическом образовании, доскональным знанием криминогенной ситуации и надежно прикрыто верными друзьями, к которым относился и Каменев.

— Ну и поезжай себе, — пожал Старый Опер плечами. — Шерифа я заберу. Цветы Леля будет поливать.

Столетник засмеялся:

— Шерифа я оставлю у Таньки, цветы польет соседка. А контору надо укрепить, Саныч. Работы не так чтоб уж слишком много, но Викентию одному не продержаться, к тому же Валерия едет со мной, Валя Александров в санатории, Нежин с Арнольдовым уходить из «Альтернативы» пока не решаются.

Каменев жалости к себе не терпел, в другое время послал бы этого частного детектива ко всем святым — тоже мне, «юрист заочно необразованный», будет еще мне работу предлагать!

— А я тебе не предлагаю работу, — точно угадал Женька ход его мыслей, — я помочь прошу. Через месяц я вернусь — и можешь себе отваливать на все четыре. Только цену не сбивай — шестьдесят баксов в час, и ни центом меньше. Если, конечно, подвернется что-нибудь стоящее.

— Ладно, не гони лошадей, дай подумать, — проворчал Каменев. — Я же, понимаешь, не участковый инспектор, я думать должен.

Разговор ни к чему не обязывал, и Столетник, и Каменев знали, что ничего с конторой не сделается, иначе не оставил бы ее Женька на целый месяц, но Каменев бездельничать не привык, а в семейном бюджете образовалась прореха, и ему, здоровому сорокалетнему мужику, было неловко жить на деньги Лели, работавшей модельером.

— Эй, воины! — заглянула в комнату Валерия. — Кушать подано, идите жрать, пожалуйста!

В Женькиной спортивной сумке уместились две бутылки «Смирновки», банка крабов, банка устриц, две банки красной икры, сыр «Рокфор», красное французское вино, салями, ветчина, коробка с пирожными, «Вологодское» масло, «Бородинский» хлеб и еще килограмма два отборного мяса, которое уже побывало в микроволновке и теперь дымилось на столе среди прочей снеди, источая сумасшедший запах.

Через час пришли Алексей Иванович Илларионов с дочерью Катей и внучкой Леночкой, пили, пели, вспоминали живых и мертвых. Набрали номер сотового телефона Викентия Решетникова, но тот ответил, что «висит на хвосте клиента» в Матвеевском, и велел выпить за успех его безнадежного дела. Вечером подвалили Валера Арнольдов и Вадим Нежин с Никой, принесли громадный торт, словно давно ушедший из календаря праздник был главным в году.