Хильдинг стал читать, а Малосрочник усердно тер глаза.

— «Надеюсь, мы сможем избежать лишних недоразумений. Йохум Ланг мой друг. Вот вам добрый совет: любите его».

Малосрочник слушал. Молча.

— Подписано: Бранко Миодраг. Почерк знакомый.

Малосрочник взял письмо, глянул на чернильный росчерк подписи. Юги. Вонючие юги. Он скомкал слова, предложения, вместе с коробком спичек швырнул на пол, растоптал. Затем настороженно обвел взглядом коридор, камеры, посмотрел на Хильдинга, медленно качавшего головой, на Сконе, на Драгана, на Бекира, они тоже долго качали головой. Нагнулся, хотел поднять бумажку с черными следами башмаков, как вдруг поодаль открылась дверь. Йохум будто стоял за дверью и ждал. Вышел из камеры, подошел к нагнувшемуся Малосрочнику. Тот встал, повернулся к Йохуму.

— Блин, Йохум, тебе незачем показывать мне бумаги. Блин, ты же понимаешь, мы просто оттягивались.

Йохум, не глядя на него, прошел мимо, ответил почти шепотом, но услышали все, в тишине шепот был криком.

— Получил письма, чавон?

Детский сад назывался «Голубка». Так его назвали в самом начале. Давным-давно. Толком не поймешь почему. Голубей там никаких не было. Во всей округе ни одного. Голуби как символы любви? Голуби как символы мира, сиречь что-то житейское? Кто знает? Никого из тех, кто работал с первого дня, уже не осталось. Одна пожилая чиновница из социального ведомства работала с той поры, и ей задавали этот вопрос, но она ничего сказать не могла, хотя присутствовала на открытии и отлично все помнила, это же был первый современный детский сад в Стренгнесе, но она представления не имела, почему выбрали такое название.

Послеобеденное время, без малого четыре, большинство из двадцати шести детей «Голубки» сидели в доме, лишь некоторые вышли на улицу. Гнетущий зной на солнце, обычно в это время детей выводили на воздух, однако через несколько недель жара в незащищенном дворе победила, температура, достигавшая тридцати градусов в тени, стала для детей невыносимой, ведь на открытой игровой площадке она возрастала еще градусов на пятнадцать.

Мари вышла на воздух. Ей надоело играть в индейцев, надоела краска на лице, тем более что другие ребята не очень-то умели раскрашивать, все до одного. Знай малевали то коричневые, то синие полоски, а ей хотелось красных колечек, но никто вообще не хотел рисовать колечки, почему — непонятно, она даже хотела стукнуть Давида, когда он отказался, но вспомнила, что он ее лучший друг, а лучших друзей не бьют. Она переобулась и вышла во двор, хотела покататься на желтенькой педальной машинке, которая сейчас стояла без дела.

Каталась она довольно долго. Два круга вокруг дома, три — вокруг игровой площадки, туда-сюда по длинной дорожке и один раз в песочницу, где машинка завязла, пришлось приподнять ее сзади, чтобы вытащить, но она все равно не слушалась, дурацкая машинка, и тогда Мари сделала то, что хотела сделать с Давидом, стукнула ее и обозвала нехорошими словами, но выбраться из песка так и не удалось. Пока не подошел чей-то папа, сидевший на лавочке за калиткой; когда они проходили мимо, ее папа с ним поздоровался, этот чей-то папа вроде бы добрый, спросил, не вытащить ли машинку, и правда вытащил, она сказала «спасибо», и он выглядел веселым, хоть и сказал, что возле лавочки лежит чуть живой крольчонок, которого очень жалко.

Ведущий допрос Свен Сундквист (ВД): Здравствуй.

Давид Рундгрен (ДР): Здравствуй.

ВД: Меня зовут Свен.

ДР: Меня (неслышно).

ВД: Ты сказал — Давид?

ДР: Да.

ВД: Хорошее имя. У меня тоже есть сын. На два года старше тебя. Его зовут Юнас.

ДР: Я тоже знаю одного Юнаса.

ВД: Здорово.

ДР: Он мой друг.

ВД: У тебя много друзей?

ДР: Да. Полно.

ВД: Хорошо. Отлично. А одну подружку зовут Мари?

ДР: Да.

ВД: Ты ведь знаешь, что о ней-то я и хочу с тобой поговорить?

ДР: Да. О Мари.

ВД: Отлично. Знаешь что? Расскажи-ка мне, как сегодня было в садике.

ДР: Хорошо.

ВД: Ничего странного не произошло?

ДР: Что?

ВД: Все было как обычно?

ДР: Да. Как обычно.

ВД: Все играли, да?

ДР: Да. В индейцев.

ВД: Вы были индейцами?

ДР: Да. Все. У меня были синие полоски.

ВД: Вот как. Синие полоски. Все вместе играли?

ДР: По-моему, да. Почти все время.

ВД: А Мари? Она тоже играла?

ДР: Да. Только под конец ушла.

ВД: Под конец? Можешь рассказать, почему она не захотела больше играть?

ДР: Ей не нравились (неслышно) полоски и все такое. А мне нравились. Тогда она ушла. Ведь осталась без колечек. Никто не хотел рисовать колечки. Все хотели полоски. Такие (неслышно), как у меня. Тогда я сказал: тебе тоже нужно нарисовать полоски, а она: нет, я хочу колечки, а никто не хочет их рисовать. И ушла. Больше никто не захотел выходить. Жарко очень. Мы остались в доме. Играли в индейцев.

ВД: Ты видел, как Мари выходила?

ДР: Нет.

ВД: Совсем не видел?

ДР: Она просто ушла, и всё. Рассердилась, наверное.

ВД: Вы играли в индейцев, а она вышла во двор? Так?

ДР: Да.

ВД: Ты потом видел Мари?

ДР: Да. Видел.

ВД: Когда?

ДР: Позже, в окно.

ВД: Что ты видел в окно?

ДР: Я видел Мари. На педальной машинке. Ей почти никогда не доставалось покататься. Она завязла.

ВД: Завязла?

ДР: В песочнице.

ВД: Завязла на машинке в песочнице?