Когда-то были, но уже словно бы не существовали, вечера при керосиновой лампе. Отец дымил трубкой, а кто-нибудь из его товарищей вслух читал о борьбе, о нуждах рабочих, о доменных печах советских металлургических заводов, о муках узников Березы-Картузской [7] . Было Красное знамя, укрепленное подпольщиками на трубе кирпичного завода, были лозунги на стенах зданий, листовки на рыночной площади…

Была высота, изрытая взрывами, сырая, перемешанная с камнями, глина в окопе и выпуклый шлем на мушке винтовки, штыки, с размаха втыкаемые в серо-зеленые фигуры…

Окровавленные тела в придорожном рву, женщина, несущая на руках мертвого ребенка, ошалелые лошади, топтавшие раненых, разящие огнем пулеметов самолеты с черными крестами, расщепленные доски телег… Трагедия беззащитных.

Земля только для немцев, законы только для немцев, жизнь только для немцев. Для остальных — пуля и смерть в концлагере или за еврейским кладбищем. Заплатили за каждого обреченного, а за коммунистов еще дороже…

Можешь стать распорядителем жизни и смерти, выдать всех, кто когда-то косо посмотрел на тебя, что-то плохое сказал о тебе. Заплатят за каждую голову, им нужна кровь. Жизнью других окупишь последнее место в очереди на дно, выслужишь должность раба, ползающего за начищенным сапогом. За коммунистов платят дороже и расценивают их выдачу как самую большую услугу. Ты уже продал отца и его друзей.

Каждое ее слово было ложью. Сама торгует людьми, а его держит для забавы. А когда надоест, Хольде шевельнет пальцем — и Коваля поставят к стенке. Неужели у него остался только один путь: быть псом, выдрессированным для охоты, псом этой девки со смазливой рожей?..

Он не отходил от окна, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти эту страшную ночь, переполненную выстрелами, шумом моторов и грохотом сапог. Он должен ее полностью воспроизвести в памяти, чтобы теперь все точно повторить сидящим у костра людям. Они не имеют права на жалость: за кровь платят только кровью. Юзеф обхватил голову руками и дышал так частой громко, что часовой встал, держа винтовку наизготове. Но арестованный понемногу успокоился…

Моросил дождь, капли скатывались с листьев и падали на землю. Некоторые партизаны просыпались и искали укрытия под ветвями деревьев, другие спали, не обращая внимания на сырость. В костер подбросили хвороста, и он немного разгорелся. Раненый снова застонал, товарищ пытался успокоить его. Юзеф подумал, что разумнее было бы отнести раненого в деревню, поискать фельдшера или хотя бы медсестру. Он не знал, что у костра говорят именно об этом. Ждут связного, так как нельзя идти вслепую. Облава ведь не была случайной. Тот, кто сообщил жандармам о партизанском лагере, мог выдать и все явки…

Утром обессиленный Юзеф умылся, напился воды и пошел на работу. Сразу же за углом ему встретился патруль. Жандармы с надвинутыми на лоб касками, невыспавшиеся и злые, смотрели на людей налитыми кровью глазами. А прохожие сжимались под их взглядами, старались как можно быстрее проскочить мимо.

На углу улицы Костюшко виднелась большая лужа крови. Юзеф осторожно ее обошел, а стоявший неподалеку жандарм насмешливо ухмыльнулся.

Юзефу очень хотелось пойти на квартиру подхорунжего Заглобы, узнать, что с их взводом. Но он боялся… Может, устроили там засаду и ждут? Он ускорил шаг. Сходит позднее, когда в городе немного утихнет.

В мастерской царило похоронное настроение. Бледные, усталые лица, испуганный шепот, крик мастера. Люди про себя пересчитывали друг друга. Некоторых недоставало. Исчез Сула, Верчех, Пясецкий, Зебер… Может, их взяли, а может, они просто испугались и не пришли на работу. Юзеф заметил, что нет также двух парней из его взвода. После обеденного перерыва в слесарную пришел сам Глинский. Остановился в дверях и стал медленно покачиваться взад-вперед. Под его сверлящим взглядом люди молча расходились по своим местам. Хозяин мастерских долго наслаждался их страхом. Потом позвал:

— Коваль!

— Слушаю. — Юзеф отложил гаечный ключ и выпрямился.

— Идите сюда.

Юзеф шел медленно, ноги внезапно сделались будто ватные. Люди напряженно наблюдали за ним.

— Я доволен вами, — на толстом лице Глинского промелькнуло подобие улыбки, — хорошо работаете.

Сказав это, хозяин замолк в ожидании ответа. Коваль переминался с ноги на ногу, рассматривая свои измазанные руки. Молчал.

— Будете помогать мастеру, — ласково объявил хозяин. — С сегодняшнего дня вы будете старшим. — А вы, — бросил он в сторону слесарей, — должны его во всем слушаться.

Похлопав Юзефа по плечу, повернулся и вышел. Коваль стоял у дверей, опустив голову, не в силах смотреть людям в глаза. Фамильярное похлопывание Глинского было как бы публичным уведомлением о его, Коваля, подлости. Никто не обронил ни слова, только Дубель подскочил к нему поздравить с повышением. Коваль молча выслушал и отвернулся, тот смутился и сразу же вернулся на свое место. Когда после работы он уходил из мастерских, люди старались обойти его стороной, ускоряли шаги. Он не обращал на них внимания, шел подавленный оказанной ему милостью. Он был уверен, что это работа гестапо.