Донья Роселия взывала к святой троице, святому Харлампию и апостолу Фаддею, глотая пыль, которую поднимали боровшиеся, и лишь когда Лино, бледный, дрожащий, скрылся за холмами и банановыми рощами, она дала волю слезам, которые сдерживала изо всех сил, чтобы еще больше не рассердить мужа, а он рухнул на стул, обливаясь потом.

Донья Роселия почтительно дала ему напиться и примостилась на корточках рядом. «Семирамида» без детей была для нее теперь как чужой дом, потому что — одно к одному — Хуанчо арестовали за участие в бунте, хотя по этому поводу старик и не расстраивался. Окажись мальчишка вором, тогда родителям только могилу себе рыть. Но в защиту своих прав можно и отсидеть, доказать, что ты мужчина. Вот оно как. Деды молчали. Они, отцы, молчали. Но третьему поколению поручено говорить за всех: за живых и за мертвых.

Сарахобальда, к которой затем поспешила донья Роселия, осталась безмятежной, как земля под их ногами, когда кума рассказала ей, что… она не решалась выговорить… что… сжимала в кулаке платок, мокрый от слез и пота… что… утирала платком лоб и глаза… что…

Сарахобальда знала, в чем дело, и пришла ей на помощь:

— Он связался с морской чертовкой…

— Да, вот до чего мой сынок докатился! А уж жена у него какая славная, черная страдалица! Раз уж всем мужикам положено беситься, я всегда молила бога, чтобы Лино не бросил мать своих детей — бедные ребятишки! Ведь эту женщину-рыбу никто не видел.

— Никто, кума…

— Ну а он, стало быть, видит: вспомните, что в детстве он был лунатиком. С божьей помощью вы его вылечили, а то ведь он ходил спящий — с открытыми глазами, но спящий… Какого страху на нас нагонял… А может, мы тогда плохо сделали, что налили ему воды под кровать — пусть-де спустит ноги на пол и проснется от холода. Теперь он во сне не бродит, но, Сарахобальда, этот парень не в себе.

— А про Хуанчо что слыхать?

— Мистер Мид поехал в столицу вызволить изтюрьмы его и Бастиансито. Бастиансито ведь тожезабрали. День ото дня хуже, Сарахобальда, на старости лет теряешь последнее. Но больше всего у меня за Лино сердце болит. Арестованных можно выгородить. А вот с Лино как быть? Если бы вы посоветовались с колдуном…

— Рито Перрах куда-то запропастился, не видать его. Но насчет Лино… Лино — мой крестник…

— Да, ваш крестник, вы нам оказали честь…

— С ним что-то вроде ереси…

— А это что такое, кума?

— Ересь?

Сарахобальда умолкла, затрудняясь объяснить слово.

— Ладно, не важно… Присядем-ка, кума.

— Верно, присядем. Я так разволновалась, что гостью стоя принимаю.

— Голова кругом идет. Да еще вот вы сказали «ересь»… Раньше еретиков-то жгли.

— Коли ересь, это бы еще не беда — натереть освященным маслом, все и пройдет. Господи, сними с него напасть, отгони видения!

— Да, кума, бедняжка совсем высох.

— Пойду на розыски Рито Перраха. Я ворожила на семи зернышках неочищенного риса — раздавила их на камнях и засунула на ночь в нос, чтобы набухли. И пока не пропел петух, я — чих, чих — высморкалась в костер из шишек синей сосны.

— Синей сосны, кума?

— Да, синяя сосна растет высоко в горах и похожа на ползущую змею. У меня в очаге еще тлели угольки.

— Но как же с Рито Перрахом?

— Да, Рито Перрах может дать хороший совет [26] . Мудрец он, умеет так повернуться, что каждая из четырех сторон его тела глядит на одну из четырех частей света; орлиные глаза буравят и разгоняют тьму; зубы от заклинаний стали у него белей, чем парусина навеса; пальцы — длинные, как стручки кассии, а ногти — цвета жареных бананов [27] .

Лино Лусеро прислушивался к шумам леса. На дне глубоких оврагов журчала вода; на песок легли тяжелые тени — не обычные, бесплотные, а жесткие, ранящие каждой темной песчинкой. Наконец, устав слушать и смотреть, не разглядев ничего во мраке, он застыл на месте, держа ладонь у рта — слюна была солено-сладкой, — у рта, похожего на ранку в зеленой мякоти бананового ствола.

Раз угрозы бессильны, он просто-напросто ее задушит, не внимая стонам этого зверя с телом из бананов, мха и тьмы, тьмы, источающей пот и воду.

Она в ответ на побои изо всех сил впилась в него зубами — так глубоко, как только доставали ее собачьи челюсти; но сжав острые клыки и почувствовав на синеватых деснах теплую кровь Лино Лусеро, она понемногу разжала зубы и вытянулась на земле, на стыке моря и банановой рощи.

Лино Лусеро не терял времени. Нос у него был заложен, а ртом он дышал с трудом; он обливался потом, тело его, казалось, рвали на куски. Но времени он не терял — склонился над ней, упершись коленями в землю, с тоской убийцы в душе. Уже он забрался руками под покров из водорослей на единственной ноге — второй у нее не было. И внезапно его до краев затопила тоска человека, который хочет выскочить из собственной кожи, или того, кто не в силах добраться до чего-то самого заветного — знает, что надо отступить, и не отступает, но в конце концов отступит, чтобы взять верх.

Она вырвалась, исчезла.

— Лино! Вот ты где, проклятый! — в пятом часу утра разбудил его легким пинком Макарио Айук Гайтан. — Смотри куда ты забрался во сне… жена тебя повсюду ищет… напился ты, что ли? Дерево обхватил, думал, небось, это женщина… со мной тоже так было когда-то…

В жарком утреннем тумане Лино Лусеро свернулся клубочком возле Макарио Айук Гайтана, Косматого. Только Лино мог понять Макарио. И Макарио рассказал:

— Так вот, я не соврал, со мной это было. Только не во сне — я был в своем уме и твердой памяти. В душу мне забрался какой-то злой жар и стал толкать меня. И загнал сюда, в это самое место. Полумесяц на небе и зной: зной от земли, зной в воздухе, все так и пышет жаром. Много ли прошло времени, мало ли, я брел наобум, вдруг из бананового ствола ко мне протянулись зеленые руки — пухлые, свежие, как у молодых покойниц, — такие являются нам во сне… От ярости, что меня искушает дьявол, я набросился на нее и зарубил своим мачете.