Шрифт:
— Через пять дней, — пробурчал Инки. Объяснение Гвидона показалось ему убедительным. Видимо, он просто устал от страхов и тревог за эти дни и теперь вздохнул с облегчением.
— Так что не расцарапывай свою совесть, — подвел итог Гвидон. И вдруг сказал, отвернувшись: — Тебе-то что? Это мне теперь маяться всю жизнь…
— Почему? — вскинулся Инки. Вовсе не хотел, чтобы Гвидон маялся всю жизнь. Хватило ему и так…
— А потому, — тоскливо разъяснил Гвидон. — Если бы я не струсил тогда и нажал кнопку, Молочный взлетел бы к чертям, как было задумано. А Вяльчиков бы остался жить…
Инки будто прижало к травянистой земле. Ведь это была их общая с Гвидоном вина. И спорить с ней было невозможно. И все же Инки сказал:
— Ты не струсил. Ты передумал…
— Какая разница… Юрки нет, а этот гад приходит в себя. Передают, что «непосредственная угроза жизни уже миновала»…
К Инки пришла печальная догадка:
— Гвидон… Дело ведь не в Молочном. Вяльчиков просто решил… больше не жить… Он бы нашел, кого взорвать. Хотя бы начальника тюрьмы, в которой погубили Бориса…
Гвидон напружинил плечи.
— А это мысль…
— Не вздумай! — взвинтился Инки.
Гвидон невесело усмехнулся:
— Да не вздумаю, не вздумаю… На всех не хватит снарядов, хоть раскидай еще один склад…
Они сидели и молчали, наверно, с полчаса. Тихо было над Лисянкой, только журчала вода.
— Гвидон, а можно, я расскажу Полянке… про все про это? Она никому никогда не проговорится.
— Расскажи… Если и проговорится, никто не поверит. А если и поверит, как докажет?
— Она не проговорится, — повторил Инки…
Через неделю, когда ехали из Капитанской усадьбы на велосипеде, передняя шина попала на ржавый гвоздь. Гвидон, шепотом ругая белый свет, вытащил велоаптечку. Свинтили колесо, разбортовали покрышку, сели у обочины.
Гвидон, зачищая резиновую заплату, вдруг спросил:
— Ну что, рассказал Полянке про наши дела?
Инки посопел.
— Рассказал…
— И что она?
— Ничего…
— Как это «ничего»? — у Гвидона проскочила ехидная нотка.
— Ну, про снаряд ничего… Будто это пустяк… Она больше про Вяльчикова. Даже заревела тихонько. То есть заплакала… И велела, чтобы я прочитал стихи…
— Прочитал?
— Конечно… Я же помню…
— А она чего? — упрямо сказал Гвидон.
— «Чего», «чего»… Опять пустила слезу… Потом говорит: «Все равно полной смерти не бывает. Душа остается жить…» И еще говорит: «Может, его душа сейчас летает с тополиным пухом и слушает нас…»
Пух летел и теперь, от стоявших вдоль дороги тополей.
— Гвидон…
— Что? — Он смазал заплатку клеем и махал ею, чтобы подсохла.
— А может, она это… правда?
— Не знаю… — осторожно сказал Гвидон.
«И я не знаю», — вздохнул про себя Инки.
Но стало легче. По правде говоря, стало даже хорошо… Звенело лето…
Дагги-Тиц
Когда Инки подходил к дому, на душе было спокойно. И казалось, что впереди не ждут его никакие невзгоды. Но у крыльца Инки увидел Маргариту Леонтьевну, и под сердцем тут же затвердел комочек нового страха. Она стояла ссутуленная такая, с насупленным лицом, смотрела в сторону. Такое лицо появлялось у нее, когда она бывала недовольна Инки. Может, она просила его что-то сделать по дому, а он забыл?
Слегка ощетинившись навстречу, Инки сказал:
— Чё случилось-то?
— Да ничего… — сказала она мимо Инки.
"А может, у нее какие-то свои неприятности?" — с надеждой подумал Инки. Бывало, что пожилая сестра Егошина получала от своих подруг письма с горестными известиями и делалась тогда именно такой.
Чтобы поскорее избавиться от опасений, Инки спросил с ноткой сочувствия:
— Плохие новости, что ли?
Маргарита Леонтьевна нехотя глянула на него.
— Плохие, не плохие, а так… Ты иди в дом, Сергей скажет…
Инки рванул вверх по лестнице. Но у дверей заставил себя стать сдержанным.
Егошин на кухне переплетал английскую книгу про старинные самолеты, толстую и потрепанную. Он уже не первый день с ней возился. Теперь он стоял спиной к Инки, согнувшись над переплетным станком. Такая рамка из толстых брусков, с винтами и зажимами. Протягивал через корешок суровые нити. Худая спина под синей рубашкой со шлейками для погон двигала лопатками. Когда Инки вошел, Егошин не оглянулся, но спина стала неподвижной. У спины Инки и спросил: