Шрифт:
Итак, для спасения жизни генсека с самого начала приняты все необходимые меры, неусыпный контроль ЦК обеспечил правильное лечение, исключил всякие случайности. Малейшие намеки на насильственную смерть неуместны, даже преступны.
Вот что угадывалось в подтексте.
В последнем медицинском заключении, обнародованном
7 марта, сделан акцент на «необратимый характер болезни».
8 этой связи хотелось бы знать, каково было состояние здоровья Сталина накануне гибели. В последнее время он не жаловался на недомогание, лишь сон у него был тяжелым, но об этом мало кто знал. Доктор, пользовавший Сталина несколько лет, рассказывал бывшему редактору «Известий» И. Гронскому, когда тот в 1955 году вернулся из лагеря: «Во время сна Сталин вскакивал с постели, кричал дико, кошмары буквально душили его. Не дай бог никому видеть то, что мне довелось наблюдать...»
Аллилуева упоминает о совершенных отцом жестокостях:
«... память об этом не давала ему спать спокойно». Но, вспоминает дочь, Сталин отличался крепким здоровьем, «сердце, легкие, печень были в отличном состоянии».
Посол Индии К. Менон, посетивший Сталина 17 февраля, то есть незадолго до внезапного удара, нашел диктатора в полном здравии.
Ему вторит Никита Хрущев, видевшийся с Хозяином за несколько часов до «несчастья»: «Не было никаких признаков какого-нибудь физического недомогания».
Некоторые историки склонны видеть сына Сталина в роли свидетеля, изобличившего заговорщиков. Даже этот записной алкоголик почувствовал неладное. Вызванный 2 марта на кунцевскую дачу, он, как вспоминает его сестра, «разносил врачей, кричал, что отца убили... убивают».
Хрущев утверждает, что в смерти Сталина был заинтересован только один человек — Лаврентий Берия. Это вполне согласуется с воспоминаниями Аллилуевой о последних часах жизни отца.
Берия «был возбужден до крайности... Лицо его то и дело искажалось от распиравших его страстей... Он подходил к постели больного и подолгу всматривался в его лицо — отец иногда открывал глаза... Берия глядел на него, впиваясь в эти затуманенные глаза».
Но нет, не он один ждал смерти тирана. Маленкову, Хрущеву, Булганину, всем остальным невмоготу стало существование под жесткой сталинской дланью.
А Берия... Чем этот палач лучше того?
По-человечески их колебания понять можно. Только были ли они, были ли эти соратники — фавориты новые и старые — людьми?
Мы упомянули о мужестве, столь необходимом в таком рискованном деле, как устранение тирана. Можно подумать, что проявил его в полной мере только один Берия. Но ведь то было мужество отчаяния. Крыса, загнанная в угол, способна вдруг броситься на кошку... Пожалуй, все они, подручные Сталина, были убежденными трусами. Мужчин в своем хозяйстве генсек не терпел.
И все же о Маленкове, Хрущеве и Булганине нельзя сказать, что они стояли в стороне. Они не остановили злоумышленника, вместе с ним обманывали народ — относительно болезни и смерти Вождя. Но других вариантов не существовало. Предстоял дележ власти, а за спиной чудилось горячее дыхание старших соратников устраненного. Аллилуева дает нам в руки еще одну несомненную улику:
«А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор, и в тишине зала, где все стояли молча вокруг, был слышен его громкий голос, не скрывающий торжества: — Хрусталев! Машину!»
... Некогда скорбеть о кончине диктатора. Да и к чему? Некогда делить власть, ее надо брать. Берия поспешил на Лубянку и без помех овладел центральным аппаратом на правах — впервые! — полновластного хозяина.
В Тбилиси экстренно отправлен специальный поезд с отборными оперативниками. Задание — вызволить из тюрем брошенных туда по приказу Сталина руководителей («Мингрельское дело»). И арестовать всех последних фаворитов генсека. Возглавить эту освободительно-карательную экспедицию Берия поручил своему испытанному помощнику Владимиру Деканозову, палачу без страха и упрека.
Новая жизнь — новые заботы. Прежде всего надо убрать лишних свидетелей. Лишними оказались, помимо некоторых врачей, все охранники кунцевской дачи. Двое, во избежание худшего, успели застрелиться. Офицеров Берия отправил в отдаленные районы страны. Обслуживающему персоналу — а там водились даже генералы — Берия приказал убираться вон. Это происходило, как с прискорбием отмечает дочь, на второй день после похорон.
«Совершенно растерянные, ничего не понимающие люди собрали вещи, книги, посуду, мебель, грузили все со слезами на грузовики, — все куда-то увозилось, на какие-то склады... Людей, прослуживших здесь по десять — пятнадцать лет не за страх, а за совесть, вышвыривали на улицу».
Да, а мебель-то, мебель зачем было вывозить? И книги. Здесь ведь можно, нет, должно музей открыть. И ходили бы к Святому Месту паломники, как ныне посещают Гори, родину Отца Народов, и то позорное место, под Кремлевской стеной, где он схоронен.
Что ж, и ходили бы. Если бы не Берия. Единственное, пусть невольно сотворенное злодеем благо. Зачтется ли оно ему?
В ходе судебного расследования, если бы оно состоялось при жизни заговорщиков, можно было бы легко обойтись без личных признаний Лаврентия Берия и соучастников. Вполне хватило бы косвенных улик. Иосифа Сталина устранил его верный соратник. А прямые улики сгорели вместе с товарищем Лаврентием в печи Московского крематория 23 декабря 1953 года.