Андрей Гамлетович хохотнул и произнес:

— Да полно вам! Правда, так переживаете? Бог с вами, поезжайте с ней, контролируйте вволю. Но! — Андрей Гамлетович замер всем телом, только нос его пошевелился непривычным для человека образом. — Помните! Сами пообещали: ни строчки! Кольчина будет оформлена главной — прямо вам говорю.

Со всей сердечностью поблагодарив Потеяна, я поспешил к Ирине.

Застав ее готовой к отъезду, я был изрядно удивлен. На мой же вопрос о том, не на полигон ли она собралась, Ирина ответила утвердительно и с улыбкой сказала:

— Я же превосходно тебя знаю! Несложно было догадаться, что ты выставишь меня вперед, а сам прикинешься дуэньем. Не так?

— Так, — признал я, — только дуэнья — обязательно "она", а если уж "он", то какой-нибудь чичисбей.

Уже через пару часов мы в серой ведомственной "волге" ходко, насколько позволяла не худшая в области дорога, двигались к полигону. Ирина, совершенно игнорируя шофера, и не впервой удивляла меня этаким псевдоаристократическим отношением к обслуживающему персоналу: неизменная вежливость при необходимости общения (отдаче распоряжений если быть точным) и полная отстраненность во всякое иное время. Она в полный голос обсуждала наши рабочие проблемы и излагала свое к ним отношение. И начала так рьяно, что я не успел остановить ее. Теперь же сделать это мягко было затруднительно, и я только надеялся, что шофер принадлежит к тому исчезающе малому проценту водителей, которые не выносят услышанное за пределы кабины. Впрочем, уповать на это не стоило; да и в пределах кабины мало ли кто окажется — не собирается же он брать расчет сразу же после окончания нашей поездки.

По прошествии малого времени, Ирина заерзала знакомым мне образом. Она обладает странной, иногда приятной и уместной, но порой докучающей привычкой. Ирина уверена, что в дороге нужно есть. Как бы ни мимолетна была поездка, у нее всегда есть, чем перекусить; как правило, количество еды пропорционально продолжительности пути. Если бы нам выпало проехать пару остановок в трамвае, она угостила бы меня ириской "Золотой ключик" или конфетой "Коровка". Сейчас же Ирина достала из сумки две бутылки "Жигулевского", которыми без сомнения разжилась в буфете треста, и протянула их мне. Отодвинувшись насколько позволяло сиденье, Ирина расстелила между нами сложенную вчетверо газету, на которую выложила нарезанный батон "рижского", кусок халвы в коричневой бумаге и последней — аккуратно разделанную с вынутыми костями, запеленутую в несколько слоев кальки, сельдь.

"Керченская" — прокомментировала она, разворачивая селедку.

Разумеется, есть руками не предполагалось. У Ирины имелся туристский столовый прибор. В закрытом виде щучка из синей низкосортной пластмассы длиной с карандаш. А если потянуть рыбку за нос и хвост, в одной руке окажется ложка размером чуть больше чайной с плосковатым черпалом, а в другой — трезубая вилка. Задумано мило, исполнено — посредственно.

После трапезы (водителю был пожертвован бутерброд с селедкой, а всю халву Ирина съела сама), которую мы запили теплым пивом, Ирина тщательно собрала крошки, завернула их в бумагу и спрятала в сумку вместе с оставшейся невостребованной второй бутылкой. Мусорить, выбрасывая объедки из окна, было не в ее правилах. Чувствуя послеобеденную истому, я принялся глазеть в лобовое стекло, благо сидел справа, и водитель не загораживал мне обзор.

Панорамы Поволжья живописны во всякое время; разумеется, ранняя осень не исключение и даже более того. Увы, привлечь внимание Ирины к минуемым нами полям, часть которых топорщилась стерней, а часть еще изнемогала от урожая в ожидании жатвы, оказалось невозможно. Но сам я с удовольствием тешил себя всеми оттенками желтого и особым зеленым, в котором уже гнездится намек на буровато-багровый скорого увядания, но пока еще только придает ему насыщенность и разнообразие. Ровно на траверзе нашей машины держался жаворонок. Не знаю, поют ли они сейчас, да и не услышать его за фырчаньем мотора и шинным шорохом, однако, я представлял себе его поющим — это было бы уместно. Тем более, кучевые облака белы и нежны, как комки ягнячьего пуха.

Обладай я индифферентностью Ирины к присутствию шофера, я заговорил бы о своих чувствах и мыслях по этому поводу, но так и не осмелился на это. Так в молчании прошла моя поездка и, лишь помогая Ирине подняться с продавленного заднего сиденья, я сказал: "Постараемся тут разобраться побыстрее: у меня есть разговор, который будет особенно хорош здесь, среди гремящих механизмов и грубых людей.

— Почему же? — приготовилась улыбнуться Ирина.

— Потому что слова будут легки, а смысл приятен и нежен.

— Тогда поторопимся! — воскликнула она.

— В меру, — согласился я, — не будем забывать о делах до момента, когда забыть о них будет самое время.

Окончив эту фразу, я повернулся и обнаружил прямо перед собой человека, о котором никто бы не подумал: "грубый". О таких людях вообще редко думают, так они невыразительны в своей внешности и образе мыслей. Затрудняюсь описать его, даже не стану утверждать, что он был одет, хотя наверняка был. Но таково уж свойство таких субъектов — невыразительность; что еще тут можно добавить?

Тем не менее, обращенные ко мне слова были вполне запоминающимися.

— Ответьте: документация по ВСП-11Е при вас? — эта часть его речи была неожиданной, но далеко не настолько, как продолжение: — Отдайте ее мне за четыре тысячи рублей. Копии меня не устроят, мне нужен единственный экземпляр.

— Не бывает документации по СП в единственном экземпляре, — сказал я, подумав, что это либо неуравновешенный эмоционально тип, возомнивший себя шпионом, либо начинающий сотрудник госбезопасности, плохо изучивший искусство провокации и отправленный совершенствоваться в далеко не самое подходящее место.