Баркасов на рейде хватало — контрабанда шла вовсю. И с каждого подавали сигналы фонарем. Лодчонки, вроде нашей, сновали к ним от берега и, осев под грузом, телепались обратно. Хорошо Блюмкин договорился, что фонарь будет с красным стеклом.

Взобравшись по веревочному трапу вслед за Борькой и Марусей, я поискал глазами Зуба, так поименовал капитана Блюмкин. Выбор был невелик: или тощий дядька, придерживавший трап багром пока мы карабкались, или старик с черным лицом, стоящий у пыльного бокового иллюминатора рубки, или человек в бушлате, лица которого видно не было — падала тень от войлочной шляпы.

— Зуб! — так и не определившись к кому, обратился я.

Чернолицый старик, блеснув серебряной фиксой, ответил:

— Что? Щас погрузитесь и отойдем. Утра ждать не будем, не боись.

Нам предложили спуститься в грузовой трюм, там, мол, болтанка меньше, но Степан только хмыкнул и повел нас на нос. Там на ветру и холоде, которые мгновенно появились, едва баркас набрал ход, между насмоленной шлюпкой и лебедками мы и расположились. Хотелось сидеть потеснее, спрятаться от брызг. Это, когда купаешься, они приятные, а на палубу прилетают совсем другие — ледяные и жесткие. Но блюсти осторожность надо, поэтому сидели розно, каждый принюхивался и прислушивался к своему сектору — баркас шел, не зажигая огней, на палубе была хоть не полная темень, все же звезды в небе, но такое невнятное серое месиво, что все равно ничего не разберешь.

— Часов 12, а то и больше проболтаемся, — заметил Степан.

— Тоже интересно. Круиз, — качнул головой Лев.

И на несколько часов судно погрузилось в молчание. А чего говорить — следить надо, моряки народ ненадежный.

— А вот, чей это движок стучит у нас на траверзе? Близко стучит, — снова первым подал голос Степан.

— Надо у капитана спросить. У Зуба, — я поднялся, но Борька дернул меня за рукав, посадив обратно.

— Сюда его позови.

На окрик Зуб не появился. Я все же встал, и обнаружил, что свет в рубке погашен. От этого известия Борька скрипнул зубами и рванулся к тому борту, со стороны которого слышался чужой движок. Лев неслышно (на баркасе вообще слышно плохо) сказал что-то и двинулся к рубке, на ходу приведя в боевое положение оба пистолета. Он заколотил по двери, выбил ее, и, вернувшись, сказал:

— Спрятались. Степа, где на корабле прячутся?

— В машинном отделении, — Степан прошел на корму, дернул что-то и крикнул: "Заперлись!"

После чего навалил на люк две бухты троса и какой-то ящик.

— Пусть тогда и сидят там, может, когда и выпустим. А сами пусть не вылазиют.

И оставшись на корме, снял с плеча винтовку и опустился на колено возле фальшборта.

Еще с полчаса мы прождали, прежде чем звук чужого двигателя начал усиливаться, и вскоре, стал различим баркас: ночью — близнец нашего. На баке у него стоял человек в шинели без погонов и освещал себя фонарем. Лицо его было мне совершенно незнакомо. А может, и видел где? Обычное такое лицо… ну как у всякого — не запомнишь.

— Эй, на барже! Чего надо? — сложив ладони рупором, проорал Борька.

— Не тебя! — гаркнул в ответ фонарщик.

— Меня, что-ли? — испытанным этими двумя способом спросил я.

— Да!

— И груз мой?

— Всего тебя со всей начинкой!

Я вытащил наган, как мог на качающейся палубе прицелился, и выстрелил. Не попал, но мой выстрел надоумил Степана поступить также, и его пуля, войдя в живот, заставила фонарщика сделать пару неконтролируемых шагов и рухнуть за борт. Едва он перевалился через фальшборт, Теоретчик полоснул по чужому баркасу длинной очередью. Никуда особо не целясь, он провел грохочущую линию от носа к корме и обратно. Баркас взвыл машиной и отвалил в сторону. Дождавшись, когда его станет неслышно, мы пошли выковыривать команду нашего баркаса из их убежища.

— Выходьте, убивать не будем! — ласково говорила Маруся.

— Правда не убьем, кто без вас баркас поведет! — вторил ей Борька.

— Или расхерачим тут все гранатами, вас покрошим, а сами на шлюпке поплывем, — предупреждал Лев.

Наконец, поддавшись на убеждения, Зуб вылез.

— Баркас не ломайте, а? — не глядя на нас, попросил он. — И этих не надо… того… они ж не в курсе: что я приказал, то и сделали. А я сделал, что мне приказали.

Выслушав его, Маруся и Степан одновременно вздохнули и врезали ему одновременно под дых и по хребту. Когда Зуб отхрипелся и отлежался, Борька сказал ему: "Все, зови своих, не тронем".

Команда, к огорчению Теоретчика, снова заняла свои места. Он-то уже рассуждал, как поведут баркас: он — человек понимающий принципы инженерии, и Степан, как бывший моряк. Степан возразил было, что он в машинное сроду не спускался, а к штурвалу, кто б его пустил? Теоретчик пропустил мимо ушей.

Ввиду мыса Баба Зуб вышел из рубки и, пряча глаза, спросил:

— Доберетесь на шлюпке? Там пограничники, а светло ведь, боязно.

Против шлюпки я не возражал, но пограничники турецкие, про них разное рассказывают. Так что Зубу я велел болтаться до темноты в море. А куда ему деваться? Болтался, только ныл, что мазута на обратный путь не хватит. Вот как, а я думал баркас углем топят, как паровоз.

В темноте баркас, как мог, прижался к берегу, команда спустила шлюпку, мы погрузились и, держа баркас под прицелом пулемета и двух винтовок, погребли (я погреб) к берегу.

Борька бдительно глядел вперед, никакой опасности не заметил и я ввел шлюпку в крохотную бухточку, где мы попрыгали в воду и вброд пошли к берегу.

Много чего говорят про турецких пограничников, а вот о том, что они сладко спят в секрете — умалчивают. На двоих таких спящих мы и вылезли. Пока они продирали глаза, Маруся вогнала обе сабли в грудь одному из них, а второго свалил, ударив прикладом в лоб, Степан.