— Примите соболезнования. Представление генералу в шестнадцать двадцать, но…

— Сейчас половина третьего, — перебил Малахов, — вполне успеем заправиться. Я жутко голоден.

— Спокойнее, пан рекрут. Голод обостряет мышление. По данным разведки, генерал некогда командовал этим полком. Какой напрашивается вывод?

— Понятия не имею. Разве это имеет значение?

Хуторчук взглянул на Малахова, как на безнадежно больного.

— «Понятия не имею», — передразнил он слегка замедленную речь Малахова, — да знаешь ли ты, неисправимый филолог…

Малахов выпрямился, едва не уронив портфель. Второй раз Хуторчук называет его филологом. Неужели так трудно запомнить, что он не филолог, а инженер-строитель?

— Филолог, филолог, — Хуторчук улыбнулся и дружески похлопал Малахова по плечу, — по складу характера. У меня глаз тренированный. Итак, вопрос первый и единственный: чем отличается настоящий офицер от профессора? Не знаешь? Естественно. Профессора, как правило, знают все об одном предмете, а офицер обязан знать обо всем хотя бы немного, а о том, что не знает, — смекать и догадываться. Даю предметный урок смекалки: наш генерал ушел из полка на повышение. Следовательно, его полк был не просто хорошим, а от-лич-ным! Отсюда вывод: генерал любит свой бывший полк и кого попало туда не пошлет. Кстати, замечу, что кадровики только наметили нас в этот полк, а генерал еще может и не утвердить.

Малахов встревожился:

— Мне бы этого не хотелось.

— Мне тоже. Поэтому вношу деловое предложение, — Хуторчук взглянул на часы, прикинул что-то в уме, — в резерве у нас один час пятьдесят минут. Тридцать пять тратим на заправку кофе в соседней кондитерской, а час пятнадцать принесем в парикмахерскую. Принято?

Малахов уныло кивнул. Перспективочка: общепитовский кофе вместо обеда из трех блюд.

— Тебе виднее. Хотя парикмахерская, на мой взгляд, излишество. Могли бы и пообедать.

Хуторчук засмеялся.

— Не излишество, Боренька, а диалектика. Ты когда-нибудь слышал о единстве формы и содержания?

Он критически оглядел старый светло-бежевый костюм Малахова и коричневую вязаную кофту. Малахов не любил галстуки и потому никогда не носил рубашек.

— Тебе, Боренька, и парикмахерская не поможет. Складки на брюках обычно утюжат дома.

— Ладно, — уязвленно проворчал Малахов, — пусть принимают каков есть. Не напрашивался.

— Примут, примут, не волнуйся. Да ты не кручинься, прибудем в часть, зачислят тебя на довольствие, и станешь ты у нас человеком. Все капитанские дочки в округе высохнут по тебе, клянусь! На длинных сейчас мода.

Балагуря, они вышли на улицу. Дождь лил с утра. За время, которое они провели в Управлении, город успел напитаться водой по самые крыши, и теперь она хлестала и сверху, и снизу. Казалось, еще немного — и дома сдвинутся и поплывут по лужам к реке, задевая мачтами антенн за низкие грустные облака.

В кондитерской не было ни одного свободного места. К прилавку с кофеваркой в три ряда стояла мокрая очередь жаждущих, агрессивных ко всем, кто удлинял их путь к еде и теплу. Рослого плечистого юнца, пытавшегося пролезть без очереди, отшили так, что он отлетел в самый конец и долго приходил в себя.

— Конец света! — в сердцах воскликнул Хуторчук. — Вот уж точно: как бедному жениться, то и ночь мала!

Малахов вздохнул, подумав о бутербродах в портфеле, оставленном в Управлении кадров. Зря мокли под дождем — могли бы заправиться всухомятку.

— Здесь нам не светит, — уныло сказал он, — даже твоя хваленая смекалка не поможет.

Хуторчук отчаянным жестом сдвинул фуражку с затылка на нос и предложил, гордо выпятив рубленый подбородок:

— Спорим?

Не дожидаясь ответа, он внезапно схватился за поясницу и заковылял во главу очереди.

— Люди! Дорогие женщины! — жалобно воззвал Виталий. — Позвольте взять два кофе без очереди инвалиду Полтавской битвы!

Стайка девчонок впереди прыснула. Рослый юнец крикнул возмущенно:

— Тоже инвалид нашелся!

— Не веришь? — искренне возмутился Виталий. — А ну пойдем, выйдем — докажу!

Очередь хохотала, и вокруг Хуторчука образовалась атмосфера дружелюбия. Он оглянулся на ошеломленно застывшего у двери Малахова и подмигнул: знай наших!

— Бери, бери, сынок, — сказала, улыбаясь, пожилая буфетчица. — Видно, крепко тебе, бедному, досталось от шведов… Чашки-то сам донесешь? Девушки, помогите инвалиду.

— Ни за что! — испуганно сказал Виталий. — Я убежденный холостяк. Меня нельзя руками трогать!

В очереди снова рассмеялись и не возражали, что Виталий кроме кофе набрал еще и бутербродов.

Торжествуя, он притащил все это на освободившийся столик.

— Вот что значит овладеть ситуацией, Боря. Мотай на ус. Давай глотай в темпе, времени в обрез.

Малахов все еще не мог прийти в себя.

— Ну, знаешь… Я бы так и под пулеметом не смог. Да и вообще, как-то не очень…

— Выражайся точнее, — потребовал Виталий, снимая фуражку. Поискал глазами, куда бы ее примостить, не нашел и снова надел, надвинув глубоко на лоб.