— Я поживу здесь сколько позволите, — сказал Ривелл. — Но вы должны мне дать какую-нибудь работу или занятие, иначе я буду нелепо выглядеть.

— Верно. Я решил предложить вам исполнять обязанности моего временного секретаря. Жалованье получите в конце семестра.

— Вы очень великодушны, сэр.

За подобными приятными разговорами их обед продлился несколько дольше, чем ожидалось.

Однако Ривелла не оставляло чувство досады, имевшей конкретный источник — это Гатри. Да, с его стороны было невежливым, если не сказать иначе, улизнуть без единого слова прощания. А ведь Ривелл помогал ему изо всех сил!

Но потом Ривелла отвлекла другая, более конкретная мысль — если уж он собирается остаться в Оукингтоне до конца семестра, ему следует вернуться домой, оповестить свою домохозяйку и взять кое-какие вещи. Почему бы не поехать туда сегодня же в одном поезде с детективом Гатри?

Так и получилось, что они столкнулись нос к носу в вагоне поезда, уходившего в три двадцать на Кингс-Кросс. Гатри, похоже, был ничуть не удивлен и приветствовал Ривелла очень радушно:

— Ага, еще один беглец? Решили бросить расследование, видно, не по зубам оно любителю?

— Я остаюсь в Оукингтоне до конца семестра, — холодно отвечал Ривелл. — Меня просил об этом директор. Я еду домой за необходимыми вещами.

— Значит, вы все же решили поступить на службу к Роузверу? Он говорил мне, что собирается взять вас в секретари.

— Во всяком случае, я постараюсь пробыть в школе до конца семестра, — осторожно сказал Ривелл.

— Поздравляю! — захохотал Гатри. — Неплохая работа! Масса свободного времени, можно вдоволь пофлиртовать с прелестной маленькой медсестричкой.

Ривелл, к своему полному стыду, вдруг почувствовал, что краснеет, как школьник.

— Да ладно вам, не притворяйтесь обиженным! Она вполне хороша для тех, кому нравится multum in parvo… [3] Нет, сам-то я не любитель таких дам, но ведь о вкусах не спорят. Я очень рад, что мы с вами поедем вместе. Не надо тратить время на написание вам благодарственного письма со множеством учтивых оборотов…

— Не меньше благодарностей мне хотелось бы услышать от вас подробности о случившемся, — заметил Ривелл.

— Неужели? Вы что же, хотите, чтобы я, подобно сыщику из книжки, стал бы расписывать вам все по пунктикам? Беда в том, что рассказывать почти нечего. Признание Ламберна, конечно, положило делу конец, и тут ни профессионалу, ни любителю детективных расследований лавров не стяжать… Обидно, что никому о его признании не доложишь и не расскажешь… Чертовски неприятная ситуация.

— Вы хотите сказать, нельзя об исповеди Ламберна объявить публично?

— Нежелательно — так мне намекнули в Скотланд-Ярде. Если у Ламберна объявятся какие-нибудь родственники, они могут меня засудить за порочащие семью заявления… Дьявольски хитрая штука закон, правда?

— Значит, убийства в Оукингтоне войдут в историю как нераскрытые?

— Если им вообще суждено войти в историю, в чем я очень сомневаюсь. Конечно, своему начальству я рассказал все как есть. Но больше — никому. И вам не советую об этом распространяться.

— А Роузверу вы тоже не рассказали?

— Нет. С какой радости? Пусть бедняга отстаивает свою версию о самоубийстве, она менее вредна для репутации школы, о которой он так печется.

Гатри откинулся на сиденье и удовлетворенно вздохнул, когда поезд наконец тронулся.

— Да, это был грустный случай, без сомнения. Кстати, как прошло судебное заседание? Вы были там?

— Все прошло гладко. Вердикт вынесен.

— Отлично. Мы с миссис Эллингтон и Роузвером беспокоились. Не стоит раздувать скандал вокруг школы, не правда ли?

— Вы все-таки думаете, что Ламберн покончил жизнь самоубийством?

— Я склоняюсь к этому. Свел счеты с жизнью, чтобы избежать обвинения в убийстве. Но ведь я же не мог объявить об этом в суде, не имея доказательств, верно?

Ривелл задумчиво проронил:

— Все это очень странно. Что за человек был на самом деле Ламберн?

— Вам нужна характеристика личности? Я не лучший специалист в этом деле, но попробую. Думаю, основной чертой его характера была трусость.

— Трусость?!

— Именно так. Взять его поведение на войне… Я поражаюсь, как это никому до меня не пришло в голову ознакомиться с его послужным списком. Да, я знаю, он был контужен, но речь идет не о том, что он совершал после контузии. Нет, речь о том, что он делал до того. Ведь он едва избежал приговора военного трибунала.