В общем и целом, день выдался ничего себе Джек искренне привязался к мягкой, приветливой тролльше; и к ее молчаливой, грустной сестре. Он побывал и в гареме Болторн, отец Фонн и Форат, радушно приветствовал гостя. Болторн был первым возлюбленным Гламдис, и королева по сей день обращалась с ним весьма почтительна.

Мысль о том, как можно жить в гареме, у Джека просто в голове не укладывалась, но Болторну его положение явно льстило.

— Прям вот так сцапала меня, приподняла надо льдом — и швырь в пещеру! — рокотал старый ётун, с нежностью вспоминая пору ухаживания. — У меня потом все надбровные дуги были в ссадинах!

Джек смущенно отвернулся — сам не зная, почему.

В общем и целом увальни оказались неплохими ребятами, вот только с личной гигиеной слегка не в ладу. Среди них считалось особенно мужественным — или какое уж там слово они использовали — ходить чумазыми и месяцами не чистить ни ногтей, ни зубов. Пожалуй, именно это и подкупало в них Торгиль; а тем, в свою очередь, гостья явно пришлась по душе.

Из угрюмой, вечно всем недовольной упрямицы Торгиль прямо на глазах превратилась в существо вполне себе обаятельное. Может, это потому, что воительница впервые оказалась в центре всеобщего внимания, думал про себя Джек, наблюдая, как та играет в «Увернись от копья» с парой молоденьких увальней. Жены и дети Олафа ее терпели — но любить не любили. Никто ей не радовался, кроме Задиры, Волкобоя, Ведьмы и Кусаки — псов, с которыми девочка выросла. А здесь — впервые в жизни — у Торгиль появились друзья.

Только не вздумайте заговорить, — предупредила Фонн, усаживая Джека и Торгиль в дальний уголок. В центре залы установили длинный стол. Вдоль стен, надежно закрепленные в металлических скобах, смоляно потрескивали факелы; неверный отсвет дрожал и переливался на золотых шахматных фигурах. В ферзе Джек узнал ту самую фигурку, что Фрит вручила им в качестве пропуска.

— А королева… то есть Мать… она тоже будет играть с норнами?

— Мама принимает гостей, — многозначительна пояснила Фонн. — С норнами не играет никто. Они играют друг с другом.

— Так это же скука смертная — просто сидеть и смотреть, как играют другие, — буркнула Торгиль.

Это очень серьезно, — возразила троллья дева. — Вы останетесь здесь, чтобы норны вас видели, но не вздумайте заговорить — до тех пор, пока к вам не обратятся. Я оставила вам кой-чего пожевать. Если вы полагаете, что испугаетесь, так сейчас самое время уйти.

— Мы не боимся, — возмущенно отрезала Торгиль. — Я — Торгиль дочь Олафа, а это — мой раб.

— Бывший раб, — поправил ее Джек.

— Норн боятся все, — возразила Фонн. — Тут уж ничего не поделаешь. Постарайтесь ничего не перевернуть и не удрать из залы.

Что такого ужасного может быть в существах, которые являются тебе в обличье женщин? — гадал про себя Джек. Ведь им с Торгиль довелось повидаться и с тролльим медведем, и даже с драконом! Фонн ушла; мальчик опасливо поглядел ей вслед. Они остались одни. На столе красовались вазы с фруктами и хлебом: стало быть, норны все-таки едят…

Торгиль взяла медовую коврижку. Воительница изо всех сил притворялась спокойной, но руки у нее заметно дрожали.

— Думаю, нам можно разговаривать, пока норны не пришли, — предположила она.

— А что ты знаешь о норнах? — спросил Джек.

— Руна рассказывал, будто норны решают, когда произойдет Рагнарёк.

— А что это?

— Последняя битва между богами и инеистыми великанами. В ней все погибнут, и мир будет уничтожен.

— Какой мрачный взгляд на будущее! — пробормотал Джек.

— Для этой последней войны Один отбирает храбрейших воинов. Они упражняются каждый день, до тех пор, пока не придет время погибнуть.

— Но они ведь оживут снова, верно? — спросил Джек, вспоминая рассказы Олафа о том, как в Вальхалле воины умирают, воскресают и вновь пируют всю ночь напролет.

— После битвы Рагнарёк не олсивет никто. Всё укроет тьма.

— И даже боги погибнут?

— Когда норны скажут свое слою — да, погибнут. — Торгиль не сводила глаз с двери в дальнем конце зала. Рука ее то и дело нащупывала висящий на поясе нож, но скорее в силу привычки.

— Но что может превосходить богов могуществом? — удивился Джек. Он тоже зорко наблюдал за дверью. Трещали факелы, ветер тщетно бился в плотные белые занавеси, закрывавшие окна.

— Время, — отозвалась Торгиль. — Руна говорит, что норны — это само Время. Он, впрочем, это не вполне понимает, равно как и я. Шшш!

Дверь приоткрылась, и Джек похолодел. Но то была лишь Горная Королева: она вошла в залу и поднялась на свой трон. На детей она даже не взглянула; а те отлично понимали, что заговаривать с ней не стоит. Все трое сидели, каждый на своем месте, и ждали.

Постепенно — Джек так и не смог точно определить, когда — почудилось, будто в дальнем конце залы кто-то есть. Целая толпа, а может быть, двое-трое. Короче, не разберешь. Занавеси всколыхнулись, факелы затрещали и померкли. Из далекой дали донеслись голоса — голоса, от которых у Джека по спине побежали мурашки. Что-то подобное ему доводилось слышать в ночных кошмарах. Голоса шептались обо всех когда-либо пережитых мальчиком страхах — о том, как он срывается со скалы, или теряет родителей, или плутает в темном подземелье, где ему суждено скитаться вечно, — ибо его так и не найдут.