— Не скучно? — осведомляется Смолин.

Кунах отрицательно крутит головой.

— На войне мирные слова — первое удовольствие.

— Ну, коли так — ладно. Комара знаете?

Все ухмыляются: еще бы не знать эту пакость!

Смолин тоже усмехается, почесывая шею, до сих пор не отошедшую от укусов.

— А ведь тоже — жизнь, своя, особая. Слух не наш, совсем иной. И свидания комары по-своему назначают, весьма толково.

— Депеши шлют, — иронизирует Мгеладзе. — По радио в любви клянутся.

Смолин смеется.

— Почти угадал, Шота. Комарихи на лету посылают вперед волнишки. Мужчина-комар имеет антенну и принимает сигналы дам.

Все ухмыляются, покачивают головами.

— Мне теперь легче будет, когда они меня жрать станут, — сообщает грузин.

Варакушкин напоминает:

— Вы о летучей мыши хотели...

— Вот теперь можно и о ней. Все знают — мышь летает быстро и точно, даже в июне, с мышатами.

— С мышатами?

— С мышатами. Прилепятся они к соскам, вкогтятся в мамкин мех и полетывают в теплоте и в темноте.

— Как же так? — сомневается Варакушкин. — Глазишки у мыши, вы говорите, совсем слабенькие. Отчего ж не стукается в ночи о трубы, ветки, провода?

— Оттого и не бьется, что радар есть. Летит — и через малые доли секунды отправляет вперед ультразвуковые волны. А в перерывы между сигналами ловит их отражения от предметов, «слышит» препятствия и успевает обойти их.

Горкин вздыхает.

— В жизни столько тайн и загадок, так много неведомых красок и звуков! Господи, хоть бы дожить до победы, покопаться в природе... Кто знает, доживем ли? Я вот о чем иногда, думаю. Убьют меня или помру я после войны — и минут многие тысячи лет. И снова приду я в этот мир, может, птицей, может, деревом, а на земле — новые люди, иные поколения. Но все равно — над ними синь неба и тьма неба ночью. И тоже будут целовать девчонок, и станет сиять им на севере яркая Полярная Звезда.

Смолин весело глядит на своего отделенного и заслоняет губы ладонью, чтоб не обидеть товарища усмешкой.

Но Горкин все-таки замечает ее.

— Что такое, старшина?

— Ты полагаешь, Андрей, эту звезду к небу навек привинтили?

Сержант пожимает плечами.

— Не пойму, о чем речь...

— Полярная Звезда честно служит нам службу, показывая север. Но ведь она медленно и неприметно передвигается. Полторы тысячи лет поработает еще за компас — и уйдет. А в десятитысячном году вместо нее будет показывать север звезда Денеб, главная в созвездии Лебедя. И опять не навечно. Через тринадцать тысяч шестьсот лет после нас станет полярной одна из самых ярких звезд нашего неба — Вега. Впрочем, ей это не в новинку. За тринадцать тысяч лет до нас она уже была на этом месте.

— Нам теперь не о звездах думать надо бы, а о «мессерах», — ворчит Кунах. — Летают стервы, как молнии.

Смолину не хочется возвращаться к войне, к ее моторам и грохоту, к ее смертям и ранам. И он старается отклонить разговор в прежнее, мирное русло.

— Где же — как молнии? Ворона — и та быстрее по воздуху носится.

— Хм-м, — вступает в разговор Намоконов. — Не лучшая шутка, однако.

— И не шутка вовсе. Конечно, не о прямой скорости речь. Птице никак не угнаться за истребителем. Но если расстояние, что пролетают «мессер», пернатые и насекомые за одно время, сравнить с длиной их тел, вот тогда можно очень удивиться. Стриж, допустим, мчится впятеро быстрей истребителя. Маленькая пичуга успевает за час одолеть расстояние почти в девять тысяч раз большее, чем длина ее тельца. Еще резвее движется шмель.

— Как же у них получается? — недоумевает Горкин. — Летят-то, вроде бы, тихо.

— Как? Тельце легкое, крылья большие. И машут ими непостижимо быстро. Тот же комар четыреста, а то и пятьсот, даже шестьсот раз в секунду крылышками действует. А пропеллер лишь тридцать раз оборачивается за тот миг.

— Хорошо вы все это знаете, товарищ старшина, — искренне хвалит Варакушкин. — Не иначе до войны учителем были.

— Нет, Алеша. Я книги любил читать. И про птиц, и про звезды, и про рыб.

— Ушицы бы теперь похлебать! — мечтает Горкин. — Превосходная рыбка у нас в Донце водится!

— В Донце! — сдерживает улыбку старшина. — Кончим войну — поедем на юг Урала. Там — рыбка!

Волжанин Кунах не может скрыть иронии:

— Какая-такая там, в ваших лужах, рыбка?

— Лужи! Скажет тоже! Только во сне могут присниться озера, подобные нашим! Ах, господи! Залезешь, бывало, на скалу да поглядишь вниз: то оно синее, то голубое, а то зеленое. А спустись к воде — и увидишь все до дна, и сидят на донном песке валуны из мрамора и гранита. А по закоулкам озерным бродят длинномордые щуки, — красота необыкновенная. Метр длины, пуд веса.

Кунах откровенно смеется.

— Зазнаешься, волжанин! — сердится Смолин. — Встречали и поболее щук: и на два, и на три пуда. А сиг, карп, лещ! Ты, небось, лишь в книгах о них читал!

Макар опять ухмыляется и не отвечает.

Зато включается в разговор Мгеладзе. Он крутит свои усишки и заявляет с полной уверенностью:

— Зачем спорить? Пустой крик. Черноморский бычок и скумбрия, старшина! Это — рыба!

— Эка хватил! — морщится Кунах. — В твоем бычке — ладонь росту, да и та — две трети голова!