— В Богодаровке горит, — показал он рукой на алеющее с северо-запада небо.

— Фашисты в Богодаровке, тато! — пугаясь своих слов, со стоном вымолвила Оксана и прислонилась к косяку двери.

Потом она бежала в предрассветной мгле домой и в каждом дворе видела полуодетых людей, всматривавшихся в сторону Богодаровки или метавшихся с узлами по подворью.

Допевали петухи, гасли последние звезды. По шляху шли и ехали мимо села отступавшие части, беженцы.

Заплаканная Настунька встретила Оксану около ворот.

— Жаворонков только что прибегал, — скороговоркой выпалила она. — Передавал, чтоб сейчас же была в медсанбате. Они уезжают.

И Настунька, повиснув у сестры на шее, заревела во весь голос, причитая по-старушечьи.

— А тато? Вы с матерью как? Едете? — тяжело дыша, спрашивала Оксана.

— Мы поздней поедем.

Отца дома не было. Мать помогла собрать в узелок Оксанины вещички и, накинув на голову платок, побежала проводить ее до больницы.

Ветер гнал по улице пыль, смешанную с соломой. Заглушая канонаду, гремел на северо-западе долгими неровными раскатами гром. Около усадьбы МТС Оксана остановилась, пораженная зрелищем, которое представилось ей. Люди разбивали кувалдами и молотками тракторы, культиваторы, железные бочки — все, что попадалось им под руки. Алексей, зло поблескивая глазами, крушил ломом мотор у трактора.

— Поездите на нем, бандюги!

Он был так поглощен своим занятием, что не замечал ни застывшей у ограды с узелком в руках Оксаны, ни подъехавшего на бричке секретаря райкома Бутенко.

Оксана ухватила мать за руку и побежала дальше. Из больничного двора выезжали нагруженные доверху автомашины.

— Ни с отцом, ни со свекрами не попрощалась, — с горестным вздохом сказала Оксана.

— Кто же знал, доню? — ответила мать дрожащим голосом. — Ты глянь, что в селе делается!

Оксану посадили к себе в машину медсестры. Мать подала ей узелок и, всхлипывая, не сводя с нее глаз, беззвучно шевелила губами.

Из распахнутых дверей кооперативной лавки, давя и расталкивая встречных, выбирались люди, навьюченные мешками, ящиками, связками обуви, ременной сбруи. Долговязый дед Кабанец и его две снохи волокли большую бочку, то ли с вином, то ли с маслом.

Кабанец, приноровившись, откатил свою добычу в сторонку; оставив возле нее невесток, ринулся обратно к магазину.

Почтарь Малынец, видимо, хватил лишку. Пьяно покачиваясь и пуская слюни, он угощал всех папиросами:

— Подходи! Бесплатная угощения!

Мимо проехал на своей бричке Бутенко.

— Начальство наше драпает! — крикнул кто-то пьяным, голосом вдогонку.

Бутенко обернулся, потом сказал что-то кучеру. Бричка круто завернула и подкатила к толпе. Бутенко неторопливо слез, подошел к группе стариков, которые стояли в сторонке..

— Доброго здоровья! — сказал он громко.

Деды вразнобой откликнулись и выжидательно уставились на него.

— Вы меня не первый день знаете? — спросил Бутенко.

— Как же!

— Знаем, Игнат Семенович.

— Так вот, попрошу передать тому дураку, что кричал о начальстве. Вместе строили колхоз. Вместе и фашиста бить будем!

Старики, переглядываясь, молчали. Кто-то смущенно проговорил:

— Дурошлеп — он всегда дурошлеп, Игнат Семенович.

— Ну так вот. Не пановать врагам на украинской земле! Это я вам говорю не от себя — от партии говорю. А пока прощайте, товарищи. Запомните мои слова.

Бутенко, провожаемый молчаливыми взглядами, пошел к бричке.

…Остап Григорьевич в это утро долго стоял на пороге своей хаты, прислушивался к глухим голосам на шляху, к скрипу колес, гулу машин и думал: «Что же она за сила такая прет, что сдержать не могут? Пропадет все прахом. Фруктов сколько вчера насобирали! Все сгниет».

Катерина Федосеевна вышла на крыльцо в одной нижней сорочке. Прерывающимся голосом она сказала:

— Чего же ты молчишь, старый? Узлы вязать?

Остап Григорьевич покосился на ее пожелтевшее от страха лицо, еще раз бросил взгляд на зарево пожара, рдеющее над Богодаровкой.

— Дети и невестка нехай собираются, — приказал он и, подумав, спохватился: — Постой! Куда же она с хворым мальчиком поедет. Одну Василину собирай.

Толком он и сам не знал сейчас, что нужно делать. Он лишь твердо помнил, что Бутенко приказал ему остаться в селе и ждать распоряжений. Василину он отправит, время еще есть, а жена никуда без него с места не тронется. Проживет как-нибудь около них и невестка с мальчиком.

Раздумывая над всем этим, Остап Григорьевич вдруг вспомнил, что накануне он наказал садоводческой бригаде быть в саду еще до света: с уборкой плодов не управлялись.

Он зашел в хату, надел потертый будничный пиджак, старые сапоги и вышел во двор.

— Через час-два буду, — кинул он жене.

— Ты что это выдумал, старый? — возмутилась Катерина Федосеевна, заметив, что он берет весла. — В такое время?!

— Сказано, на час, не больше, — миролюбиво отозвался Остап Григорьевич.