— Надо вести. Новые власти требуют, — сказал Алексей и потрепал мальца по голове.

— Не поведу! Вам хорошо, вы дома. А как мой на фронте, так вы храбрость свою показываете.

Сычик замахнулся на нее палкой и, наливаясь кровью, заверещал:

— Молчи! Ты знаешь, с кем разговариваешь?

Он крутнулся на каблуках и направился к порогу.

— Пойдем, Лешка. Сами взналыгаем и поведем.

Федосья забежала наперед, хватая парней за рукава, тонко, до звона в ушах, заголосила:

— Не дам коровы! Убивайте! Тогда сирот возьмите!..

Сычик с силой оттолкнул ее, и Федосья, не удержавшись, упала, до крови ободрав локоть о кадушку. Старшие мальчик и девочка заревели, кинулись к матери.

Не оглядываясь, Сычик пошел к сараю. Корова оказалась под замком.

— Давай вон обух, отомкнем, — сплюнув, предложил Сычик.

— Ломать не годится, — решительно возразил Алексей. — Нагорит нам.

Сычик постоял, махнул рукой. Проходя мимо хаты, он заглянул в дверь и пригрозил:

— Ты мне еще попадешься!

Решительное сопротивление оказали при изъятии коров и в других дворах. Все же через двое суток положенное количество скота было собрано. Остапу Григорьевичу и Девятко пришлось сдать и своих телушек.

К вечеру третьего дня колхозный конюх Андрюшка Гичак и Алексей погнали мычащее стадо на Богодаровку.

В полдень Остап Григорьевич по срочному вызову бургомистра поехал в Богодаровку.

Збандуто был необычайно возбужден. Как только Рубанюк переступил порог его кабинета, он вскочил и поднял крик на старика:

— Где скот? Я знаю, где! Это разбой! Бандитизм! Вы ответите, господин Рубанюк!

Остап Григорьевич по-солдатски выпрямился и смотрел в налившиеся кровью глаза бургомистра.

Збандуто, побушевав, устало опустился в кресло. Он снял пенсне, протер его.

— Куда девались коровы?

— Скот вчерашний день погнали в Богодаровку, — сказал Остап Григорьевич. — Сколько предписывалось, столько и погнали.

— Знаю! — Збандуто снова заметался по комнате. — Угнали ваш скот… Полицейского связали, э-э… Гичака связали. Теперь мне отвечать за беспорядки.

Он схватился за стриженую голову, зашагал по комнате.

— Так вот, господин Рубанюк, — произнес он сдавленным голосом. — Гебитскомиссар вызвал карательный отряд. Это как, хорошо, по-вашему?

— Хорошего мало.

— В лесах орудуют красноармейцы. Полицейского вашего взяли в жандармерию.

— За что ж его, пан бургомистр?

— Ну, снять показания. Он сам избит. Но главное вот что: Крюгер приказал собрать по Чистой Кринице такое же количество скота. Кроме того, на ваше село наложено… э-э… пятьсот центнеров хлеба. Срок — трое суток… Что вы молчите?

— Я вас послухаю.

— Надо выполнять!

— Народ взбунтуется, товарищ… извиняюсь, по старой привычке… Народ, говорю, не захочет сдавать последнюю скотину… И хлеб, сами знаете, погнил, осыпался.

— В тюрьму хотите, господин Рубанюк?

— От тюрьмы да от сумы не зарекайся, как говорится, господин бургомистр.

— Молчать! Я не хочу из-за вас идти в тюрьму! — Збандуто стукнул кулаком по столу. — Семьдесят пять коров, пятьсот центнеров зерна! Все! Я сам к вам приеду… Ступайте!

Вернувшись в Чистую Криницу, Остап Григорьевич направился прямо в колхозное правление.

Девятко оказался там. Сидели здесь и Малынец, Тягнибеда, бригадиры. О происшествии со скотом уже было известно всему селу.

В ту минуту, когда Остап Григорьевич входил, Малынец, блестя запухшими глазами, разглагольствовал:

— Это еще что! Если оружие у них имеется, припасы, они и в село не побоятся прийти. Без гарнизону нам нельзя. Гарнизон стребовать надо.

«Э, балбес!» — с досадой подумал Остап Григорьевич и, не здороваясь, от порога сказал:

— Требовать не надо. Пан бургомистр сам пообещал карателей прислать.

Он коротко передал содержание своего разговора с Збандуто. И опять Малынец, поблескивая нетрезвыми глазами, вмешался:

— И коров и хлеб надо сдать как наискорей. А то они щепки от села не оставят…

— Голова ты садовая, хоть и помощник старосты, — перебил Девятко, поглядывая на важно надутые, в малиновых жилках, щеки почтаря. — Где ты хлеб возьмешь, когда он весь на корню погиб? Откуда у нас коров столько, чтоб каждые три дня гнать?