Старик уже совсем близко от кладбища, но сумерки уже сгустились и заходить на кладбище, пожалуй, страшновато. Будь сейчас утро, он зашел бы туда. Ему по душе светлая тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипываниями да птичьим гомоном. И он любит читать высеченные мастеровыми на мраморных надгробиях даты, эти даты уравнивают всех на свете - и больших, и малых, - но сейчас, увы, слишком темно, и старик решительно сворачивает к своему дому. Стороннему наблюдателю невдомек, что там его ждет не дождется мальчишка, который слишком мал для того, чтобы погибать в пожаре надвигающейся атомной войны. Но старый человек, и это тоже нелегко заметить со стороны, искренне считает что сделал все возможное, и что, следовательно, совесть у него чиста перед богом и людьми. Странные мысли посещают старика во время его ежевечерних прогулок...

...В последние недели сердце все чаще и чаще напоминает о себе. Чечетка, джига, вальс-бостон, блюз, - и в самое скверное время суток. Вероятно, мое сердце считает себя самым неутомимым солистом на свете. Боюсь, оно ошибается, манкируя мнением своего старого, издерганного жизнью хозяина. Странно, раньше я и не замечал, что оно бьется, разве что иногда в теплую погоду мерзли ноги. Впрочем, я не боюсь смерти. Раньше боялся, - а теперь перестал. Я сделал все, что было в моих силах, определил свою позицию. И своих не пустил по миру, - помогли старые, крепкие как пеньковая веревка, связи. Ведь в Москве оставаться нам никак уже было нельзя. Ну, можно было, конечно, попытаться, но то была бы жизнь в одиночестве, разве к такой мы привыкли, и, кроме того, там нам пришлось бы явственнее испытать на себе истинную цену дружбе лицемерных подлипал, а их столько набралось вокруг меня за последние годы! Будучи дальновиднее и опытнее всех членов моей семьи вместе взятых, я хорошо знал, где нам было бы лучше. К счастью, пеньковая веревка не подвела, да и ИМ удобнее было отправить меня не на каторгу, а в почетную южную ссылку. Что ж, на нечестную игру я не могу пожаловаться: в память о былых заслугах мне предоставили обширную квартиру в сравнительно благоустроенном районе Тбилиси, вблизи от Багебского кладбища - здесь, несмотря на близость к центру, относительно чистый воздух, - и подарили машину, - во всяком случае, пока я жив, отбирать ее у нас не станут. Да и зятек мой внакладе не остался: я пристроил этого симпатичного, но слабого человека на прилично оплачиваемую, но необременительную должность в русскоязычной тбилисской газете. В общем, я действительно сделал все что мог, и мне нечего боятся Станции Мортуис. Только бы не началась война. Жалко внучка. Всех жалко, конечно, - но его особенно. Он такой смышленый и неприспособленный. И потом, что там ни говори, он все-таки мой внук. Других у меня нет.

Последние месяцы я влачу растительное существование. Почти не заглядываю в газеты, редко смотрю телевизор - я как-то растерял интерес к Остальному Миру. Но та информация, которая, несмотря ни на что, все же достигает до моих ушей и глаз, утверждает меня в старом мнении: ненависть приведет к войне. Неужели ОНИ не смогут остановиться? На Земле ничего не изменилось, абсолютно ничего. Для чего читать газеты и смотреть телевизор? Для того, чтобы ознакомиться с анатомией очередного международного кризиса? Не стоит тратить время зря, тем более, что его у меня осталось не так уж много...

Честное слово, будь я помоложе - напился бы как безработный моряк. На меня давит груз прожитых лет, немилосердная память о людях и времени, которых уже не вернуть. Но человек пьющий, жалкое подобие хомо сапиенса, способен жить только настоящей минутой. Завтра он будет сожалеть, но - поздно, поздно! Писатель не выдержал и умер нетрезвым, но я не хотел бы брать с него в этом пример. А ведь он оказался прав: петушковый дом давно снесли. Боже, дай мне силы достойно встретить свою смерть. А лучше всего умереть от инфаркта глубокой ночью и никого не тревожа. Как мой отец. Как давно это было!

Недавно я встретился со Старухой. Она гуляла в парке Победы с маленькой внучкой. Как смешно - у нас внучата, трудно поверить! Мы поговорили о том о сем, но разговор не получился. Как и прежде вежливые взаимные кивки, пара-другая фраз-голышей, дистанция. Антона уже нет и нам нелегко поминать старое доброе время. Но уходя я успел заметить: годы ничуть не изменили ее к худшему, она такая же стройная и тоненькая как тогда, разве что высохла да поседела, и будь я помоложе - никто бы меня не остановил. Я обязательно приударил бы за ней. И пусть бы все завертелось с самого начала.

Странные мысли приходят мне в голову во время моих ежевечерних прогулок на свежем воздухе. Но всему свой конец, и вот уже я, кряхтя как отживший свое паровоз, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и звоню в знакомую дверь. Еще одна страница календаря оторвана, еще одним днем ближе до Станции Мортуис...

Х Х Х

...А потом, что было потом?

– Потом начался обмен. Идеями, ископаемыми, техникой. Словом - обмен в самом высоком смысле.

– Ну обмен техникой и полезными ископаемыми, - это понятно. Но обмен идеями? Мы ведь так сильно отличаемся от людей.

– Не так сильно, как это кажется на первый взгляд. Но мы поняли это сравнительно недавно. Видишь ли, очень уж мы разнимся внешне. Это мешало. Но обмен все же происходил. На первых порах - очень осторожный. Тогда регуляне и представить себе не могли, что наступит время и книги написанные человеком займут в их библиотеках почетное место. И не просто книги, не справочники и учебники, а художественная литература и даже юмористические журналы.

– Мы, регуляне, не могли, значит, представить, а люди могли?

– Конечно же, нет. Они были такими же беспомощными, как и мы. Впрочем, надо признать, в гуманитарных областях знаний мы отставали. У нас была письменность - но не было писателей, были краски - но не было художников, были звуки - но не было музыки, были формулы - но не было диалектики. Мы от них многому научились. Стали мягче.

– А с каких пор это у нас началось?

– На самом деле мы всегда были к этому готовы. Прогресс нельзя остановить, поэтому наше "размягчение" было исторически обусловлено. Да и на поверхность мы рано или поздно выбрались бы. Но в эпоху первых контактов никто из наших и не помышлял о том, что с людьми можно общаться на равных, как с союзниками. И они отвечали нам взаимностью. На определенных условиях мы соглашались терпеть их, а они - нас. Тогда на Земле, как и сейчас, было двоевластие. Но о таком явлении, как взаимопроникновение культур, не могло быть и речи. За высказывание завиральных мыслей можно было запросто попасть в Великий Патриотический Фонд. Но контакт принес нам слишком много материальных выгод, нам удалось принципиально обновить фундамент нашей экономики, жизнь Регула стала гораздо разнообразней. Тебе сегодня смешно, но понятие меню вошло в наш обиход только после контакта. Турниры-Праздники приказали долго жить. Спустя некоторое время они превратились в ритуал, в некую освященную временем самобытную традицию. А потом и вовсе в спорт, что-то вроде твоего любимого хоккея с шайбой, - в состязание силы и ловкости, исключавшее несчастные случаи со смертельным исходом. Еды сегодня хватает на всех, а преступников мы стараемся перевоспитать.