...Да, да, да, черт возьми, да! Ему следует немедля дать положительный ответ регулянской делегации. И не впутывать в это дело Председателя и его министров, у них и без того хватает проблем. Он должен взять на себя всю ответственность, смело разрубить узел. Пусть только бедняга Браун не подумает, что ему легко дается такое решение. Но сейчас он в ответе за все человечество, и... Не его же вина, в самом деле, что несчастный пилот попал в такой переплет. Браун, конечно, не виноват. Не вина это его, а беда. Сердце Полномочного Посла разрывается от жалости к летчику. Полномочный Посол не будет, - потому что не может, - непосредственно присутствовать при акте выдачи, он сойдет на берег и предоставит этим грязным тварям полную свободу рук, то есть клешней, - чему бывать, того не миновать. И то ведь правда, что на месте Реджи мог оказаться и он сам - Его Превосходительство Полномочный Посол. Разве он не рисковал жизнью направляясь сюда, на встречу с этими отвратительными чудищами. Конечно, он еще потолкует с главой регулянской делегации о соблюдении секретности, выторгует кое-какие мелкие преимущества, попытается оттянуть неизбежное - но дело вовсе не в секретности. Полномочный Посол является единственным свидетелем чудесного спасения Брауна, и никто, включая правительство Регула, не в силах будет доказать его причастность к повторному исчезновению пилота. Главная опасность не в этом: главная опасность - глаза Брауна. Быстрей, быстрей, на берег, вон отсюда! Ну да что поделаешь, результаты первой фазы контакта выгодны для человечества, и он - Его Превосходительство Полномочный Посол - призван закрепить дипломатические достижения любой ценой. Да, именно так - любой ценой. Даже ценой жизни; своей или Брауна. Выпало Брауну. Завтра утром он объявит регулянам о своем окончательном решении. Он сделал все, что мог. И бог ему судья...

X X X

...Шампанского?

– Изволь. Для вкуса. Я слишком стара для того, чтобы пить шампанское, но сегодня позволю себе немного.

– Не наговаривай на себя. Ты в прекрасной форме. Нынешней молодежи дашь сто очков вперед.

– Мне сорок шесть, и от этой истины некуда уйти.

– Всего сорок шесть. Это возраст расцвета. Личности и красоты. Это нам, мужчинам, поздно начинать заново в такие годы. Прединфарктное время. Слишком много забот.

– Даже на твоей работе?

– На моей прежде всего. Не хочу выглядеть плаксой, но ты не представляешь, какая это нервотрепка. В молодости я готовил себя к чему-то совсем другому.

– Ты жалеешь себя?

– Иногда. Позволь, я все-таки наполню тебе бокал. Этот ресторанчик я открыл совсем недавно. Я не большой любитель ресторанов, но...

– Здесь очень мило. Особенно эти зеркала... Я знаю, что ты не ходишь в рестораны. Ты столуешься в кремлевской столовой. У вас там цены двадцатых годов.

– Откуда ты знаешь, какие там цены? Ты ведь не столуешься в кремлевской столовой. Так и быть, открою тебе государственную тайну. Там цены сороковых. Впрочем, ты права. Мне не полагается шататься по ресторанам. Но я шалун. К тому же мне полагается охрана.

– Ого, значит нас здесь охраняют? Я-то думала, что здесь мило, а за мной, оказываются, по пятам следуют соглядатаи. Нечего сказать, удружил!

– Не беспокойся. Этим роботам твоя персона абсолютно безразлична. Как я жалею их за это!

– А ты знаешь, я могу возгордиться. Меня пока никто ни от кого не охранял. Только в детстве. Самым горячим защитником моей чести был брат. Младший. Тот, который не утонул. Один раз из-за меня он поколотил сильного и рослого парня. Просто за то, что тот увязался за мной с автобусной остановки. Как это смешно сейчас, правда? А потом моим защитником всегда был Антон. Антон, которого ты так не любишь, скорей, недолюбливаешь.

– Твой муж? Ты неправа, я просто равнодушен к нему. А раньше, до того как он увел тебя у меня из-под носа, я его очень любил. Несмотря на то, что у нас случались серьезные размолвки.

– Размолвки? Какие же?

– Мало ли что происходит в юности. Всего и не упомнишь. Впрочем, это неважно. Важно то, что ты его любишь, верно?

– Я замужем уже восемнадцатый... нет, девятнадцатый год, и я привыкла к нему. Ну и дети, конечно... У него много отличных качеств. Я всегда чувствовала себя за ним как за каменной стеной. Раньше, когда выходила замуж, я была в него влюблена. Правда-правда. Или увлечена им... Не знаю, как правильнее высказать, да и не все ли равно? Ты совсем не ухаживал за мной. Ты боялся меня, я понимаю. Ну а он как раз умел ухаживать за женщиной, - этого у него отнять нельзя.

– Носил цветы? Водил в театры? И все такое прочее?

– И все такое прочее. Мне надо объяснять как это важно?

– Не надо, Я всегда поступал точно так же, если не любил женщину, которую охмурял. И нередко достигал желаемого.

– Наверное не совсем так же. Это были не просто цветы и театры. Это были настоящие букеты, замысловатые фигуры из гвоздик, роз и тюльпанов, много-много цветов, и это были не просто театры. Для того, чтобы достать билет на спектакль, следовало здорово потрудиться. Но ты ведь не думаешь, что он купил меня за букеты и билеты, хотя и то, и другое стоило по тем временам недешево. Меня радовало отношение к себе.

– Я могу подумать, что он перехитрил тебя. Но если это и была купля-продажа, то, наверное, самая приемлемая ее форма. По-моему, ты не из тех, кто живут по расчету. Хотя кое-что и могло навести меня на такую мысль. Я имею в виду и Антона, и еще некоторых. Тогда они считались выгодной партией. Но, насколько мне дано судить, куда больше общественного статуса их родителей, тебе нравились их раскованность, умение подать себя, обаяние, даже телосложение. Но ты была так молода тогда.

– Каких некоторых? Но ведь никто, ничего, никогда...