Я старался изо всех сил, приличия ради, скрыть свое восхищение, но сделать это было непросто. Мне хотелось упасть на колени и поклясться ей в вечной преданности, отныне и навсегда.

Если Вальтер и заметил что-то, он не подал виду. Он был чем-то озабочен, как я начал догадываться. Он постоянно посматривал на часы на каминной полке и переводил взгляд на дверь.

На самом деле я был рад тому, что он не обращает на меня внимания. Благодаря этому я мог болтать с Элизой, которая — хотя сначала она держалась скованно — делалась все оживленнее по мере приближения ночи. Она продолжала потчевать меня вином, пока где-то в полночь меня не сморил сон, прямо над тарелками, из которых я ел…

В этот момент кто-то из нашего маленького собрания — очень возможно, что это был Пуррацкер, — заметил, что ему не хотелось бы, чтобы это оказалась история о неразделенной любви, поскольку он сейчас не в настроении выслушивать нечто в этом роде. Геккель ответил на это, что его история вовсе не имеет ничего общего с какой бы то ни было любовью. Ответ был прост, но он достиг цели: тот, кто его перебил, замолк, и общее предчувствие грядущего несчастья усилилось.

Шум, доносившийся из кафе, к этому времени почти полностью затих, точно так же как и шум с улицы. Гамбург отправился спать. Но мы оставались на местах, нас удерживали рассказ и выражение лица Эрнеста Геккеля.

— Несколько позже я проснулся, — продолжал он, — но был так измучен и так разморен вином, что с трудом открыл глаза. Дверь была приоткрыта, и на пороге стоял человек в черном плаще. Он о чем-то шептался с Вальтером. Затем, как мне показалось, последовала передача денег, хотя сказать наверняка я бы не смог. Я лишь краем глаза увидел лицо гостя в свете очага. Это было лицо человека, с которым мне не хотелось бы поссориться. На самом деле мне не хотелось бы даже встречаться с ним. Сощуренные глаза, глубоко сидящие в глазницах, сердитое лицо. Я обрадовался тому, что он ушел. Когда Вальтер закрыл дверь, я снова опустил голову и прикрыл глаза, решив, что ему лучше не знать о моем пробуждении. Не могу сказать точно, почему именно я так решил. Я просто знал: затевается что-то такое, во что мне лучше никак не вмешиваться.

Затем, лежа там и прислушиваясь, я услышал детский плач. Вальтер окликнул Элизу, приказав ей успокоить ребенка. Ее ответа я не услышал. Точнее, услышал, но не разобрал. Ее голос, который был нежным и сладостным, когда я разговаривал с ней, теперь звучал как-то странно. Чуть приоткрыв глаза, я увидел, что она подошла к окну и смотрит, прижимая ладони к стеклу.

Вальтер снова велел ей заняться ребенком. И снова она в ответ издала какой-то горловой звук. На этот раз она обернулась к нему, и я увидел, что это уже совсем не та женщина, с какой я говорил. Она вся пылала, как человек, сжираемый лихорадкой, который в столь поздний час, кажется, вот-вот вспыхнет настоящим огнем.

Одну руку она опустила между ногами и принялась гладить себя там весьма волнующим образом. Если вы когда-нибудь бывали в лечебнице для душевнобольных, то, возможно, наблюдали у кого-то из них похожее поведение.

"Потерпи, — сказал ей Вальтер, — все уже улажено. А пока что ступай, позаботься о ребенке".

На этот раз она уступила его просьбе и вышла в соседнюю комнату. Пока я не услышал плач ребенка, я и не подозревал, что у них имеется наследник, и мне показалось странным, что Элиза ни словом не обмолвилась о нем. Лежа среди тарелок и притворяясь спящим, я пытался понять, что же мне делать дальше. Может быть, сделать вид, что я проснулся, и объявить хозяину, что я больше не нуждаюсь в его гостеприимстве? Я решил, что это будет нехорошо. Лучше останусь там, где есть. Пока они думают, что я сплю, они не станут обращать на меня внимания. Во всяком случае я надеялся на это.

Плач ребенка теперь затих. Присутствие Элизы успокоило его.

"Накорми его как следует, прежде чем уложить, — услышал я голос Вальтера. — Я не хочу, чтобы он проснулся и снова начал кричать, пока тебя не будет".

Из этих слов я понял, что она кормит ребенка грудью, этим-то и объяснялась чудесная полнота ее бюста. Ее груди были полны молока. И должен признать, что даже после того, какой я видел ее у окна, я ощутил приступ зависти к младенцу, сосущему сейчас из этих прекрасных сосудов.

Затем я снова мысленно обратился к происходящему, пытаясь понять, что же здесь творится. Кто был тот человек, который приходил недавно? Может быть, любовник Элизы? Если так, то с чего бы Вальтеру ему платить? Возможно ли, чтобы старик нанял этого типа для удовлетворения желания своей жены, на что сам он уже не способен? Были ли корчи Элизы у окна всего лишь предвкушением плотских утех?

Наконец она вернулась из другой комнаты, очень осторожно прикрыв за собой дверь. Супруги заговорили о чем-то шепотом, я не разобрал о чем, зато у меня в голове зародились новые вопросы. А что, если они замышляют меня убить? Должен признаться, в тот миг собственная шея показалась мне очень уязвимой.

Но волновался я напрасно. Они пошептались еще минуту, после чего Элиза ушла. Вальтер же остался сидеть у очага. Я слышал, как он наливает себе вино и шумно глотает, затем наливает снова. Совершенно очевидно, он пытался утопить свое горе, старался держаться. Он продолжал пить, разговаривая с самим собой. Через некоторое время его бормотание перешло в слезы. Вскоре он зарыдал.

Я больше не мог этого выносить. Я оторвал голову от стола и повернулся к нему.

"Герр Вольфрам, — спросил я, — что происходит?"