Я, опять же в предельно сокращенном варианте поведал о наставлениях Дэна Малышу и Старому на мой счет. Двойник встал, прошелся по комнате, отшвырнул погасшую папиросу, выругался и пробормотал:

— Нет, но на этот раз он сам себя превзошел! А ты, значит, полагаешь, что нас с тобой специально местами поменяли, чтоб внедрить меня в человечье общество, так?

— Нет дыма без огня, двойничок.

— Нет, говоришь, двойничок?.. — его глаза чуть сузились, он закатал левый рукав и показал мне длинный и тонкий беловатый рубец от кисти до локтя. — А у тебя?

Я продемонстрировал свой рубец со словами:

— Это еще ничего не доказывает, физически мы вполне идентичны.

— Не доказывает, говоришь? А помнишь, как ты его заработал?

— А ты?

— А вот и слушай, — и двойник пустился в обстоятельный рассказ о своем (моем, то есть) путешествии на заброшенный чердак вместе с Костылем и Шурой Толстым, где я в свое время предплечье и располосовал (и как еще вены целы остались, после того, как я по битому стеклу проехался!)

— …А было мне тогда, как ты должен помнить, одиннадцать лет, — закончил дубль-я и пристально на меня посмотрел. — Так что теперь насчет дыма и огня, двойничок?

— Не знаю, что и думать, — несколько ошалев, пробормотал я. — Слушай, а какой смысл Дэну распускать про меня заведомую парашу, причем такую, расколоть которую — делать нечего?

— Это уж ты у него спроси… Ты ж его знаешь, вечно нежданный и загадочный, как ворона из анекдота.

— Ладно. Кстати, на всякий пожарный напоминаю: если он на твоем горизонте возникнет, ты меня не видел.

— Понял… Да, история душевная, без поллитра не разберешься.

— А у тебя что — есть?

— Обижаешь, двойничок, — дубль-я нагнулся к тумбочке, выудил поллитровку водки. — Я три дня держался, работал. Но раз уж пошла такая пьянка… Кстати, если хочешь — горячая вода сегодня в кои-то веки пошла, можешь помыться.

А ведь точно — я на себя в этих подвалах грязюки всякой нацеплял просто ворох! Я издал боевой клич племени слонопасов, моментом сбросил с себя шмотки и запрыгнул в низкую напольную раковину.

Мыло и горячая вода — что может быть прекрасней?! Я фыркал и плескался под краном, дубль-я, развалившись в кресле, покуривал, а на тумбочке уже имел место порезанный хлеб, а так же открытая бутылка и стаканы. Двойник откровенно разглядывал меня — вернее, дырки в моей шкуре:

— Да, двойничок, отметин у тебя, я смотрю, теперь побольше моего.

— А, ерунда. Короткий меч, пара арбалетных стрел, пара ножевых колотых, зубы оборотня… А на закуску — автоматный приклад. И все за последние два месяца. Как тебе?

— Впечатляет… А что за побрякушку ты на себе таскаешь? Она какая-то непростая?

— Сам ты как побрякушка! Я без этой штуки не Чародей, но задница, слепая и глухая, — я выбрался, наконец, из раковины и, растираясь несвежим полотенцем, осведомился самым светским тоном:

— Раковски, кстати, как поживает?

Дубль-я помрачнел, отвернулся к темному окну и коротко бросил:

— Раковски не поживает.

— То есть? — я, придерживая полотенце на бедрах, подошел почти вплотную. — Он что — погиб?

— А ты не знаешь?

— Где? На Югране?

Двойник молча кивнул. А вот это уже чем-то нехорошим пахнет…

— И что тебе об этом известно? Конкретней, пожалуйста.

— Ничего мне об этом неизвестно.

— Слушай, двойничок, не надо песен, я их уже наслушался. Что я — не знаю, какая у меня рожа, когда я вру? Выкладывай, не обманывай сам себя.

— Ну уж блефовать-то ты первым начал… Хотел показать, что все помнишь, да?

— Ага, значит и об этом ты знаешь? Отлично. Колись.

— Есть вещи, которых тебе бы лучше не знать.

— Так-так-так… — я прошелся по комнате. — По твоему поведению я заключаю, есть большая вероятность, что Раковски по моей вине погиб, так?

Снова молчаливый кивок.

— И об этом ты от Дэна услышал?

— От него.

Я отшвырнул полотенце, врезал кулаком по ладони и обложил Дэна всеми известными мне гнусными ругательствами, а так же теми, что изобрел на ходу. Потом заметил, что дубль-я удивленно на меня смотрит: