Приказом по военному ведомству № 197 от 1901 год училище было преобразовано в пехотное двухклассное на четыреста юнкеров, а юнкера-казаки были переведены в Оренбургское казачье училище. Я не застал этого, так как завершил курс училища в тысяча девятисотом году. Хотя со времен окончания, старался следить за жизнью и преобразованиями в "Alma mater".

До производства по всем прикидкам осталось две недели.

Я происхожу из небогатого дворянского рода Тихменевых, которые с незапамятных времен жили в Иркутске. Отец, Василий Андреевич Тихменев служил по почтовому ведомству, дослужился до коллежского асессора, сумел определить меня в Сибирский имени Александра I кадетский корпус, в Омске. До сих пор помню нашу кадетскую песню.

Проживание и обучение в другом городе, конечно, немного усложняло жизнь, но не настолько сильно как могло бы показаться со стороны. Просто сначала некуда было ходить в отпуск. Потом я сдружился с кадетом Поплавским, омичем, и стал достаточно частым гостем в его доме.

После выпуска из кадетского корпуса можно было поступать в любые учебные заведения Российской империи, но, учитывая финансовое положение семьи, я решил поступать в военное училище. Самое близкое естественно было Иркутское юнкерское училище, в которое, я благополучно поступил в тысяча восемьсот девяносто восьмом году. Поступление свелось к простому собеседованию. Поступал я на пехотное отделение. Распределяли выпущенных офицеров в основном в Сибирский военный округ, немного вакансий было из полков имевших стоянки в западных губерниях и Привислянском крае, Царстве Польском. Как шутили юнкера, это наши гвардейские полки, имея в виду, "что по Сеньке, и шапка".

Все семнадцать человек нашего корпуса поступавших в училище, в шинелях, выстроились по росту перед дежурной комнатой, задрали головы и вытянулись в струнку. По ранжиру в шеренге я стоял вторым. Через несколько минут, после нашего построения, к нам вышел пожилой, тушистый, офицер, с рыжей бородкой и по старинной моде с золотой цепочкой по борту сюртука. В свое время мы узнали, что это был батальонный командир, полковник Юрченко (по прозванию Упрямый Хохол), гроза юнкеров, особенно младшего курса, которых он жучил, немилосердно. Узнали мы также, что в обращении с нами он был грубовато вежлив. «Хохол» окинул нас орлиным взглядом и хриплым басом пролаял:

— Вы приняты в Иркутское Военное Училище… вот… лучшее училище среди всех других, и держите,… вот, его знамя высоко. Вы уже,…вот, не мальчики кадеты, а юнкера, нижние чины, ну… вот и скоро присягу будете принимать, понимаете?

— Так точно, понимаем, господин полковник! — Гаркнули мы, и не столько поняли, сколько почувствовали, что это не корпус и что мы попали в такое заведение, где с нами шутить не будут.

"Хохол" всех нас распределил в четыре роты, причем мы двое с Георгием Поплавским, самые высокие попали в первую роту, иначе "роту Его Величества", что обозначало, что на погонах мы будем, носить царские вензеля.

Отправились мы в роту, и там нас встретил ротный командир, капитан Карелин, высокий сутулый человек и тоже с бородкой, но только не рыжей, как у «Хохла», а черной с проседью. Он не лаял, а довольно спокойно, подробно поговорил с каждым и послал нас в цейхгауз переодеваться, где нами и занялся толстый и важный каптенармус по фамилии Борзых, в чине старшего унтер-офицера. В цейхгаузе, мы получили обмундирование каждого дня, т. е. белую полотняную рубашку с погонами, на которых уже блестели вензеля, кожаные пояса с бляхами, сапоги с рыжими голенищами и черные шаровары на выпуск. Как оказалось впоследствии, эти рубашки и черные штаны нам в Училище полагалось носить всегда, в роте, утром в классах во время лекций, вечером во время «репетиций», за завтраком и за обедом и во время подготовки к репетициям. Мундиры и высокие сапоги надевались только в отпуск и на строевые занятия.

Мы вышли из цейхгауза уже юнкерами, и сразу поняли, что жизнь наша радикально переменилась. И к лучшему! Первое, что нас приятно удивило, это была свобода передвижения. Не как в корпусе, где каждый должен был сидеть в своей роте, а если нужно было выйти, то полагалось отпрашиваться у курсового офицера. Юнкера могли свободно расхаживать по всему зданию Училища, пойти в другую роту, в читальню, в чайную и вообще в пределах законного, чувствовать себя взрослыми и свободными людьми. В корпусе все мы были под надзором офицеров воспитателей, всегда были у них на глазах. Здесь такого не было. Ты уже взрослый, сам отвечаешь за себя и свои поступки.

Исчезло обращение на «ты». Вместо этого все офицеры говорили нам «Вы». В Училище был один дежурный офицер. ОДИН на все Училище! Он постоянно сидел в нижнем этаже у себя в дежурной комнате и обходил роты только два раза в сутки, утром во время вставанья и раз ночью.

Свои ротные офицеры показывались обыкновенно всего несколько раз в день, на строевых занятиях, на гимнастике и на Уставах. Раз в день показывался ротный командир. Все же остальное время в качестве начальства над нами наблюдали свои же юнкера, старшего курса: фельдфебель, портупей-юнкер, заведующий младшим курсом, так называемый "звериный папаша", (юнкера младшего курса носили довольно нелепую кличку "зверей") и дежурный по роте.