Шрифт:
И Половцева прорвало.
— Слушай, Андрюха, а мне тут такая ерунда приснилась, ну просто я не могу! — быстро затараторил литератор, пытаясь удержать свой вдруг переставший подчиняться ему голос, который то и дело срывался на фальцет. Половцев в диком темпе пытался сказать сыну все, что хотел сказать. При этом он глотал буквы, слоги и даже целые слова. Речь его была несуразна, чудовищна, даже безумна. И при этом он, как безнадежно больной человек, как последний идиот из психушки, улыбался, улыбался, улыбался, растягивая губы до самых мочек ушей, наконец осознав, что такое дикий телячий восторг.
— Давай, иди есть! — смеясь, воскликнул Андрей.
— Нет, ты послушай! Это же кино, настоящее кино! И ты там был! — Половцев вскочил с дивана и, подбежав к сыну, первым делом потрогал его: настоящий ли? Ощутив крепость костяка и на всякий случай хлопнув его по плечу (а вдруг лопнет, как мыльный пузырь, или рассеется, как дым?), он закрутился по комнате. — Ну я напишу об этом, ну я им всем покажу! Слушай, Андрюха, сейчас я тебе такое расскажу!
Пробегая мимо платяного шкафа, литератор бросил беглый взгляд на зеркало и замер.
Из зеркала на него смотрел человек с опухшим и разбитым лицом. К тому же этот человек был абсолютно седой. Редкие кудри его были белы, как снег. Только сейчас Половцев заметил, что кисть правой руки у него перевязана. Вмиг онемевший литератор по-детски беспомощно смотрел на свой искаженный образ.
— Андрей, — едва слышно прошептал литератор, — кто это?
— Это ты…
— Так значит… все это не сон? — Половцев обернулся и посмотрел на сына глазами, полными отчаяния и какой-то смертельной усталости.
— Не будем папа, — спокойно сказал Андрей. — Зачем? Ведь ты есть… и я есть, и все это вокруг тоже есть… Пойдем рубать картошку, а? — мальчик подошел к отцу и, улыбаясь, заглянул ему в глаза. — Ну пойдем!
— Пойдем… — неуверенно ответил Половцев, всматриваясь в сына, такого родного… и все же такого незнакомого. — А червяки? — спросил вдруг, сам не зная почему, литератор и робко улыбнулся.
Открыв глаза, Елена Максимовна долго не могла понять, где она находится. Вдоль зеленоватых стен стояли койки, на одной из которых кто-то стонал. Слабый свет раннего утра проникал с улицы через большое окно. Сильно пахло лекарствами. Елена Максимовна поняла, что находится в больнице и к ней сразу же вернулась реальность.
Нет, ей не нужна была эта больничная явь, явь, в которой она еще существовала, но в которой уже не было ее сына. Она зажмурилась, но сон уже ушел. Сон, в котором она видела своего Андрея и Половцева. Они ловили на озере рыбу. Все было так, как рассказывал ей когда-то сын: резиновая лодка, панамы на головах, удочки и полный штиль на воде. Она стояла на берегу, а они все плыли и плыли к ней навстречу, плыли и не могли приплыть. Они были далеко от нее, но зато они были…
Елена Максимовна села на кровати и, стараясь не реагировать на головную боль, стала искать обувь под койкой. На стуле у соседней кровати, на которой спала какая-то грузная женщина с открытым ртом, лежал больничный халат.
Елена Максимовна, стараясь не выпустить из головы память сна, не расплескать его чудесные детали, завернулась в этот халат и извлекла из-под стула разношенные тапки. Выйдя из палаты, она прямо и немного замедленно, вытянув перед собой руки, пошла в конец коридора. Дежурная сестра, которую Елена Максимовна миновала, даже не повернув в ее сторону головы, спала, как ребенок.
Маленькая майорша вышла на больничный двор и, сориентировавшись, пошла к метро. Она шла, шлепая по асфальту чужими тапками, и не давала страшным мыслям о смерти завладеть ее мозгом. Не давала, потому что сон, его отголоски и краски были еще сильнее этой еще только наливающейся утренним светом действительности.
В метро Елена Максимовна сказала контролеру, что ушла из больницы, потому что смертельно устала и соскучилась по сыну. Женщина в форменной одежде пристально посмотрела в глаза майорше и тут же отвела взгляд, буркнув: «Проходите!»
Елена Максимовна доехала до Девяткина в пустом вагоне, забившись на крайнее сиденье и закрыв глаза.
На платформе, где ее и еще несколько десятков пассажиров уже поджидала электричка, она улыбнулась огромному желтому шару восходящего солнца.
«Как странно, ведь я была майором, у меня даже китель в шкафу на плечиках! — неожиданно пришло ей в голову. — Зачем?!»
И это «зачем» вдруг, как молния, прошило маленькую майоршу насквозь, высветив ее изнутри. И Елена Максимовна засмеялась.
Уже несколько пассажиров перешли в другой вагон — подальше от «чокнутой», а она все смеялась, сидя в одиночестве у окна стремительно летящей к сосновым лесам электрички. Когда сил смеяться у Елены Максимовны не осталось, она заплакала.
В Васкелове она вышла на платформу, забыв в вагоне больничные тапочки. Елена Максимовна улыбалась, но эта улыбка была улыбкой мертвеца.