Шрифт:
Они сидят на высоких стульях в фургоне-ресторане.
– Как же это ты, паренек, дошел до того, что нанялся на эту старую калошу?
– Да ни одно судно, кроме него, не шло на восток.
– Ну что ж, ты сам себе вырыл могилу, голубчик! Капитан – идиот, старший офицер – беглый каторжник, экипаж – сборище бандитов, и вся старая кастрюля не стоит страховой премии… Где ты работал в последнее время?
– Ночным клерком в отеле.
– Вот чудак!.. Отказаться от должности клерка в шикарном нью-йоркском отеле и пойти кухонным мальчиком в плавучий ад… Хороший из тебя получится повар!
Тот, что помоложе, краснеет.
– Что, готов бифштекс? – кричит он буфетчику.
Когда они поели и допили кофе, он поворачивается и спрашивает тихим голосом:
– Скажи-ка, Руни, ты когда-нибудь был в Европе… во время войны?
– Был в Сен-Назере [212] несколько раз. А что?
– Не знаю… У меня все время что-то зудит внутри… Я два года был на войне. Тогда все было по-другому. Мне тогда казалось: все, что мне нужно, – это достать хорошую работу, жениться и осесть. А теперь я за все это гроша ломаного не дам… Полгода работаю, а потом начинается зуд – понимаешь? Вот я и решил, что мне надо прокатиться на восток, поглядеть…
212
Сен-Назер – город на западе Франции, в дельте Луары.
– Ну-ну, – говорит Руни, качая головой. – Увидишь, многое увидишь, будь спокоен.
– Каковы убытки? – спрашивает тот, что помоложе, буфетчика.
– Тебя, наверно, забрали молодым?
– Мне было шестнадцать лет.
Он собирает сдачу и идет вслед за Руни на улицу. В конце улицы, за грузовиками, крышами пакгаузов он видит мачты, и дым пароходов, и белый пар, вздымающийся к солнцу.
– Опусти штору, – слышится с кровати мужской голос.
– Я не могу, она зацепилась… О черт, теперь вся штука полетела вниз!
Анна чуть не расплакалась, когда штора ударила ее по лицу.
– Пойди укрепи ее, – говорит она, подходя к кровати.
– Какая разница? Все равно с улицы не видно, – говорит мужчина, обнимая ее и смеясь.
– Свет с улицы… – стонет она, устало падая в его объятия.
Маленькая комната, с железной кроватью в углу напротив окна, похожа на сапожную коробку. Уличный грохот врывается в нее, пробираясь между домами. Она видит на потолке зыбкое зарево электрических реклам, белое, красное, зеленое… потом пеструю путаницу, точно лопнул мыльный пузырь… потом опять белое, красное, зеленое.
– Дик, пожалуйста, укрепи штору, свет сводит меня с ума.
– Он очень приятный, Анна. Можно подумать, что мы в театре.
– Это вам, мужчинам, приятно, а меня это сводит с ума.
– Так, стало быть, ты теперь работаешь у мадам Субрин, Анна?
– Ты хочешь сказать, что я скэб? Я это знаю. Но мать выкинула меня на улицу, и мне пришлось взять работу, я не то лезть в петлю.
– Такая красивая девушка, как ты, Анна, всегда может найти себе дружка.
– Все мужчины – дрянь… Ты думаешь, если я с тобой путаюсь, то я, значит, могу путаться со всяким?… Не буду я ни с кем путаться, понял?
– Да я вовсе не то хотел сказать, Анна… Фу, какая ты сегодня раздражительная!
– Нервы… Эта забастовка, история с матерью, да еще работа у Субрин… хоть кого с ума сведет. К черту, к черту всех! Неужели меня не могут оставить в покое? Я никогда никому не сделала ничего дурного. Я одного хочу – чтобы меня оставили в покое и дали бы мне зарабатывать кусок хлеба и иногда немножко повеселиться… Дик, это ужасно… Я не смею выйти на улицу, боюсь встретить кого-нибудь из союза.
– Полно, Анна, вовсе не так уж все плохо. Честное слово, я взял бы тебя с собой на Запад, если бы не моя жена.
Анна продолжает говорить ровным, хнычущим голосом:
– А теперь… за то, что я к тебе привязалась и захотела доставить тебе удовольствие, ты называешь меня шлюхой.
– Я ничего подобного не говорил! Я даже этого не думал. Я только думал, что ты молодец, а не рохля, как все эти… Постой, я попробую поднять штору – это тебя успокоит.
Лежа на боку, она смотрит, как его грузное тело движется в молочном свете окна. Наконец он возвращается к ней, стуча зубами.
– Я не могу укрепить эту проклятую штуку… Господи, как холодно!
– Ну все равно, Дик, ложись… Наверно, уже поздно. Мне к восьми нужно на работу.
Он достает часы из-под подушки.
– Половина третьего… Ну что ты, детка?
На потолке она видит зыбкое зарево электрических реклам: белое, красное, зеленое… потом пеструю путаницу, точно лопнул мыльный пузырь… потом опять – белое, красное, зеленое.
– Он даже не пригласил меня на венчание. Честное слово, Флоренс, я бы все простила ему, если бы он пригласил меня на венчание, – сказала она горничной негритянке, которая принесла кофе.