Друзья-советчики посеяли еще большие сомнения. Однако на лестное предложение Немировича-Данченко следовало отвечать без задержки — того требовало элементарное приличие. Какой-то внутренний голос подсказывал Качалову принять предложение: не век же ему работать в провинции, да и в личной жизни его наметились серьезные перемены: скоро он перестанет быть холостяком. Не лучше ли обзавестись семьей не тут, мотаясь из города в город, а живя постоянно в Москве?

Колебания разрешил старый актер, мнение которого в бородаевской труппе считалось авторитетным.

— Театр этот Художественный, конечно, вздор… — решительно сказал старик. — Но… Москва! Вот что важнее всего… Стало быть, поезжай без лишних разговоров. Не пропадешь! Увидит тебя Корш и возьмет к себе. А еще, чем черт не шутит, увидит кто-нибудь из Малого театра — и возьмут тебя на императорскую сцену… Будешь артистом императорского Малого театра…

— Верно, верно… — соглашался молодой актер, беспокойно ероша свою светлую шевелюру. — Москва — главное. Буду там на виду… Вдруг заметят, возьмут в настоящий театр…

— Только смотри, — предупредил старик, — будь осторожен, не продешеви! Хоть Немирович-Данченко и литератор, а торговаться надо!

В тот же день в Москву полетела телеграмма: «Согласен. Условие: в месяц двести пятьдесят рублей». Ответ пришел длинный, смысл его сводился к тому, что Художественно-Общедоступный театр — дело молодое, бюджет его скромный, потому Немирович-Данченко пока может дать, и то, как высший оклад, сто рублей в месяц.

Качалов был оскорблен. Как, ему, уже получающему в провинции около трех тысяч рублей в год, предложить столь мизерное жалованье! Нет, его ответом будет гордое молчание.

Старый актер и тут выручил добрым советом:

— Проси, Вася, двести. Ежели нужен — дадут. На двести в первопрестольной проживешь, однако больше уже не уступай. Не роняй цены провинциальной.

Не веря в успех, Качалов послал в Москву телеграфный ультиматум: «Двести рублей!»

Шли дни, а ответа от Немировича-Данченко не было.

Однако почему руководители нового театра в Москве так заинтересовались начинающим провинциальным актером?

Первым ходатаем его был меценат К. К. Ушков, помогавший созданию Художественно-Общедоступного театра. Проездом в Казани он случайно видел Качалова в какой-то небольшой роли. Видел, приметил, запомнил. При встрече с В. И. Немировичем-Данченко внимательный меценат посоветовал обратить внимание на молодого талантливого актера.

Известный театральный деятель М. В. Лентовский на летних гастролях в Астрахани выделил Качалова как наиболее одаренного в бородаевской труппе. Лентовский не преминул рекомендовать его К. С. Станиславскому, подбиравшему труппу для рождавшегося театра. Наконец, о том же не раз заводил речь актер Художественно-Общедоступного театра Иоасаф Тихомиров.

Так с разных концов сходились добрые отзывы. Немирович-Данченко в результате рискнул на заочное знакомство с тем, кого ему так горячо рекомендовали.

Качаловский ультиматум поверг руководителей театра в смятение. Двести рублей в месяц — подумать только, что за дерзостное требование! Даже И. М. Москвин, с таким успехом играющий царя Федора Иоанновича, получает в месяц только семьдесят пять рублей. Оклад актрисы О. Л. Книппер и В. Э. Мейерхольда, исполняющих ведущие роли, лишь сто рублей. Жалованье остальных в два-три раза меньше. А вот начинающий свою карьеру молодой человек из провинции заламывает цену такую невероятную, что ни в какие ворота не лезет.

Десять дней К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко не давали ответа на «ультиматум». Осторожничали. Возмущались. Потом, как это случается с людьми, безгранично увлеченными своим делом, внезапно отказались от всех доводов благоразумия. И в Казань была послана телеграмма: «Согласны двести. Выезжайте. Немирович-Данченко».

Как ни странно, решение руководителей Художественно-Общедоступного театра не обрадовало, а скорее напугало Качалова. Не чрезмерную ли ответственность взвалил он на свои еще не окрепшие плечи? Не предерзостны ли его требования к людям, имеющим больший, чем у него, художественный опыт? Сумеет ли он оправдать их надежды?..

Но отступать было поздно.

На концерте в годовщину Казанского университета В. И. Качалов прочел монолог Чацкого из «Горя от ума». То было прощание со зрителями и товарищами по сцене. Прощание, не обещавшее встречи впереди: разве возвращаются артисты императорских театров в глухую провинцию? Ведь любимца местной публики ждет именно такая судьба — в этом никто из казанцев нисколько не сомневался.

Зрители забросали своего любимца цветами, студенты поднесли ему лавровый венок с лентой и трогательной надписью, близкие друзья напутствовали добрыми пожеланиями.