Впрочем, дело даже не в этом.

Честно говоря, захотелось снова зауважать себя. Что-то в последнее время расшаталось внутри, сам не пойму. Ни спокойствия, ни радости. Как заяц, прыгаю. А что со мной, и сам не понимаю.

Нет, все-таки я кошмарный тин…

Фигура школьника была совсем готова, осталось только выпилить. Я приготовился было заняться этим, но мама послала в гастроном за макаронами.

На улице падал снежок, было так чисто, бело. Меня обогнал дядька с раздутой авоськой. Из авоськи торчал рыбий хвост.

— Безобразие! — проворчал дядька. — Оставят и уйдут.

Тут я заметил, что у дверей гастронома привязан большой рыжий терьер. Пес покосился на дядьку и виновато отвернулся. Такой славный пес, морда почти прямоугольная, шерсть волнистая. Сидит смирно, ждет.

Нельзя не полюбоваться таким псом, и я остановился у витрины. Каждый, кто проходил мимо, обязательно отпускал какое-нибудь замечание.

— Привязали на самом ходу! Укусит, так будут знать!

— Развели собак, кому делать нечего!

Псу, видать, было неловко. Просто он не знал, куда и деться от стыда. И ногами-то он перебирал, и к самой стенке подвинулся. Поджался весь, чтобы поменьше быть, понезаметнее… А какая-то тетка еще и пожалела пса:

— Бедненький. Сидит, бедняжка.

Терьер покосился на нее голубыми выпуклыми белками и совсем к стенке отвернулся. По спине видно, что собаке стыдно и неловко и вообще лучше бы провалиться куда-нибудь…

А почему, собственно, пес «бедненький». Наоборот, сытый псина, ухоженный. Вон как шкура блестит, мытая да расчесанная. Ничего себе, бедненький!

Я прошел мимо, делал вид, что вовсе не гляжу на пса. Тут и хозяйка вышла, отвязала собаку. Надо было видеть, как терьер заспешил от магазина! Даже не обернулся ни разу…

В дверях я неожиданно столкнулся с Тосей. Она была в голубой короткой шубке и пушистой шапочке. Несла в сумке что-то съестное. Я отвернулся и хотел пройти незамеченным, но Тося дернула меня за рукав и потянула в магазин. Не очень-то удобно было стоять на посыпанном опилками полу и смотреть Тосе прямо в глаза.

— Знаешь, у Борисова ничего не получается, — сказала Тося.

— Что не получается? — я думал совсем о другом.

— Хлестаков. Мы сегодня с ним порепетировали немного. Прямо бегемот какой-то, а не Хлестаков. Решили роль передать тебе.

У меня отлегло от сердца. Я-то думал, она засмеет меня за тот звонок…

— Так я же Ляпкин-Тяпкин! — Это я только сказал так, а на самом деле готов был взять все роли, которые на меня навалят. Лишь бы все было хорошо.

— Ну и что же! А в другой картине, где нет Ляпкина-Тяпкина, ты сыграешь Хлестакова. Знаешь, сцена вранья! У тебя получится!

Я подозрительно покосился на нее, да нет, Тося говорила по-честному, без подвоха.

— Ну, что же. Я готов. Начну зубрить!

— Репетиция завтра! Не забудь! — Тося помахала рукой в пушистой варежке и ушла.

Домой я шел нарочно длинным путем, по тихому снежному переулку. Это чтобы петь без помех. Люблю петь, когда меня никто не слышит.

Оглянулся: никого нет. Набрал воздуху и заорал во все горло:

— «О дайте, дайте мне свободу! Я свой позор-р-р… сумею искупить!» — Получилось мощно.

А что, если у меня вдруг появится голос?! Вот здорово! Стать бы оперным певцом! И я размечтался: театр кипит, все ребята в партере.

— Сидоров, сядь на место, успокойся, не вертись, — волнуется Нина Харитоновна.

Нарядные девчонки шепчутся, программки листают. Дирижер взмахнул рукой, и… В общем, я выхожу на сцену. Поступь важная, борода, кольчуга. Конечно, с мечом в руке.

— «Ни сна-а, ни отдыха измученной душе…»

Тут кто-то хлопнул меня по плечу.

— Ты чего распелся? Вся лестница гудит!

Оказывается, я уже в нашем подъезде. А на площадке около своей двери стоит Игорь Савельев, наш сосед. Вернее, сын соседский, он из армии в отпуск приехал. Стоит и усмехается.

Каким-то другим стал Игорь. Не пойму, в чем тут дело, а все-таки Игоря не узнать… Еще в прошлом году вместе в кино бегали. Ни силой не отличался особенной, ни ростом. На три года старше меня, а разницы большой между нами как-то не чувствовалось. Бывало, вместе обсуждали, куда лучше поступить, книгами обменивались.