Полиссена не могла не знать о враждебном отношении к ней в поселке, но, как все невинные души, не представляла, до какой степени скомпрометировала себя. Микеле не раз предупреждал, чтобы она вела себя поосторожнее, но по простоте душевной она пребывала в иллюзии, что все эти домыслы не могут бросить тень на ее нежную любовь.

Войдя в аптеку купить лекарство для Анджелины, Полиссена даже не заметила недоброжелательных взглядов, обращенных на нее. Улыбнулась аптекарю, который дал ей таблетки стрептоцида, с мягкой любезностью попрощалась с ним и снова принялась колесить по лавкам в поисках лимонов. Но торговцы качали головой в знак отказа, вполголоса бормоча оскорбления. Они бы не дали ей того, что она спрашивала, даже если бы это у них и было.

В конце концов, видя бесполезность своих попыток, она решила обратиться к Моссотти. Подъехав к гостинице в полдень, Полиссена удивилась, найдя ее пустой.

– Ресторан закрыт? – спросила она.

Моссотти, как всегда, приветливо поздоровался с ней, улыбнувшись доброй улыбкой.

– Повариха заболела, – ответил он. – А девушка, которая прислуживает за стойкой, вывихнула лодыжку. Как видите, я остался один. Если могу быть полезен, я к вашим услугам.

– Наша Анджелина больна, – объяснила Полиссена. – Доктор велел давать лимонад, но найти лимоны сейчас невозможно.

Моссотти пошел в кухню и вернулся, неся три подсохших лимона.

– Они невзрачны на вид, но немного сока в них еще должно быть, – сказал он. – Это все, что у меня есть.

Полиссена была растрогана этим даром.

– Я бы не хотела показаться наглой, но не найдется ли у вас немного настоящего сахара? – поколебавшись, спросила она.

– Ради Анджелины мы сотворим и это чудо, – ответил трактирщик, доставая из-под стойки глиняный горшок.

Высыпал из него кучку сахара и завернул в синюю бумагу.

– Привет от меня дорогой Анджелине, – улыбнулся он, вручая кулечек Полиссене.

– Писем нет? – на всякий случай спросила она, хоть и знала, что это бесполезный вопрос.

Если бы для нее было письмо, Моссотти сразу передал бы его.

– К сожалению, нет, – серьезно ответил он.

– Почти два месяца, как я не имею известий от родственников, – пожаловалась она.

– Будьте уверены, что скоро они будут, – сказал хозяин траттории и задумчиво посмотрел в сторону, словно не решался что-то сказать.

– Вы что-то скрываете? – спросила она, обеспокоенная этой неожиданной переменой. – Вам известно что-то о них?

– Нет, у них все в порядке, – успокоил он. – А вот вам, синьорина, если позволите, я бы хотел дать один совет.

– Совет искреннего друга никому не помешает, – сказала Полиссена.

– Тогда возвращайтесь на виллу и никуда не выходите. Если вам что-то понадобится, передайте мне, и я постараюсь, по возможности, найти вам это!

– Но почему? – с удивлением спросила Полиссена.

Моссотти закусил губу, прежде чем ответить, и помедлил, подыскивая подходящие слова.

– Вы должны доверять мне, синьорина Монтальдо, – почти умоляюще сказал он. – Послушайте меня, и вы не раскаетесь. И еще. Не впускайте больше на виллу этого немецкого офицера. Вы меня поняли, не так ли?

Полиссена густо покраснела.

– Но что вы говорите, Моссотти, – залепетала она. – Я… Я не понимаю.

– Нечего и понимать, синьорина Монтальдо, – отрезал он. – Вопрос в том, принять или не принять дружеский совет. Власть немцев и чернорубашечников подходит к концу, – продолжал Моссотти, понизив голос, – и здесь с минуты на минуту начнется светопреставление, – прошептал он, приложив палец к губам.

Вошли двое, пожилой мужчина и женщина лет за тридцать, и оба как-то странно взглянули на Полиссену.

– Три лимона – это все, что у меня есть. Такие, к сожалению, времена, – повысив голос, сказал Моссотти, чтобы вошедшие слышали. – Передайте привет нашей Анджелине. Пусть побыстрее поправляется, – попрощался он.

Полиссена вышла из гостиницы в глубокой растерянности. Положив в корзинку, прицепленную за руль, сахар и лимоны, она села на велосипед и поехала по дороге, которая вела к дому. Солнце припекало, и вскоре она успокоилась, забыв о предостережениях Моссотти, отдавшись блаженству этого весеннего дня.

Она проехала совсем немного, когда в глубине улицы возникли силуэты немецких машин, которые оказались началом целой колонны. Полиссена затормозила, сошла с велосипеда и стала на обочине дороги. Придерживая его за руль, она пропускала мимо себя длинную колонну, которая с оглушительным шумом, поднимая пыль и отравляя воздух своими выхлопами, выезжала из Белладжо.

Это могло быть обычным перемещением войсковых частей, но инстинкт подсказывал ей, что это самое настоящее отступление. С волнением она вспомнила о Карле. Раз немцы уходят, естественно, и он покидает селение. Не попрощавшись? Не сказав ни слова? Она почувствовала, как что-то в груди у нее болезненно сжалось, и непереносимая тошнота подступила к горлу. Ее большая любовь, это нежное чувство, которое служило ей утешением, скоро должна угаснуть.