– Все ясно? – с победной улыбкой спросил Овидий Декроли.

– Ясно, как волшебная сказка, – ответила я. – Но только в сказке все легко получается.

– Ваша сказка тоже имеет все шансы, чтобы закончиться хорошо.

Я с сомнением покачала головой и на всякий случай постучала по дереву.

– Будем надеяться, – вздохнула я, глядя на мать. – Мы все в этом очень нуждаемся. Есть одна вещь, которую я не понимаю. Почему Ипполита передала в его распоряжение акции, когда Эмилиано, теперь уже бывший муж, попросил их у нее?

Адвокат Декроли неожиданно стал серьезным.

– У Ипполиты был тяжкий грех на душе, она нуждалась в прощении, – объяснил он. – Кроме того, она всегда верила в предпринимательские способности и абсолютную честность Эмилиано.

– Что за грехи? – спросила я.

Овидий провел рукой по лбу, словно хотел прогнать воспоминание.

– Чтобы это понять, нужно вернуться к 1944 году, когда семья Монтальдо уже год жила в Швейцарии и потеряла все из-за войны. Это длинная и неприятная история, – сказал он. – Эмилиано поведал ее мне, чтобы я пересказал вам, когда придет время.

Я выслушала длинный рассказ Овидия Декроли, в то время как мать вместо меня пошла за Эми в детский сад. Когда швейцарский юрист распрощался со мной, я уже точно знала, что сделалась богатой и могущественной женщиной – в этом уверенность у меня появилась. Но я совсем не была еще уверена в том, будет ли у этой моей сказки хороший конец.

Семья Монтальдо уже много месяцев жила в Швейцарии. Эдисон потерял все: деньги, престиж, власть. Но он все же спас семью, и у него не было никаких сомнений относительно того, что в один прекрасный день он восстановит и свою издательскую империю. Поэтому он с нетерпением ожидал, когда кончится война, чтобы приняться за работу.

Единственное, что мучило его сейчас, были угрызения совести, связанные с его поведением во время бегства из Италии. Объявить Анну Гризи еврейкой, чтобы спасти свою жизнь, было, конечно, непростительным поступком, но это легко говорить теперь, находясь в безопасности. А в тот момент все, что он сделал, было продиктовано непобедимым инстинктом выживания. Эдисону не раз приходило в голову, что, будь Анна убита тогда проводником, он бы чувствовал себя менее виновным, а теперь своим присутствием она все время напоминала ему о моменте трусости. В такие минуты утешением ему служило то, что человек – это клубок противоречий. «Невозможно измерить глубину зла в человеческой душе и глубину нашей низости». К этой мысли, которую он еще в молодости вычитал в одной из книг, Эдисон нередко прибегал, чтобы оправдать себя. Обвиняя человеческую природу вообще, было проще смягчить свою собственную вину.

Но, стоило ему где-нибудь повстречать ее – а Гризи жила, как и он, в Лугано, – угрызения совести снова начинали терзать его. Особенно его мучило неведение, были ли его жена, суда которой он особенно боялся, и адвокат Аризи в курсе этого дела. Хорошо зная Анну, он, пожалуй, мог бы побиться об заклад, что она никому ни слова не сказала о случившемся.

Тем не менее, ему не удавалось освободиться от беспокойства и угрызений совести, и он боялся, что со временем это может сделаться у него форменным наваждением.

Поэтому, встретив Анну Гризи однажды в библиотеке в Лугано, Эдисон решил, что надо раз и навсегда закрыть эту мучительную главу своей жизни.

– Я рада, что ты еще в добром здравии, – произнесла она с ледяной улыбкой. – Ведь я буду мучить тебя во сне до конца твоих дней.

Эдисон покраснел и напрягся под презрительным взглядом своей бывшей любовницы.

Анна была еще очень красива. Возможно, далее красивее, чем тогда, когда была с ним. На ее лице словно бы появился какой-то новый свет. Это было не то девичье, почти кукольное выражение, некогда очаровавшее его, а зрелое спокойствие, которое делало ее еще более привлекательной.

Эдисон знал, что время от времени Анна и его жена встречаются в кафе под портиками, на площади в нижнем городе, и пошел бы на что угодно, лишь бы услышать их разговоры, хоть и был уверен, что они говорили обо всем, кроме него. Но то, что женщины стали подругами, чрезвычайно раздражало и беспокоило его.

– Похоже, что бесполезно просить у тебя прощения, – начал Монтальдо, силясь взять в разговоре непринужденный тон.

– Да, бесполезно, пошло и глупо, – ледяным тоном ответила Анна.

Эдисон опять покраснел и наклонил голову под взглядом Анны, горевшим ненавистью. Противная слабость разлилась в, нем, делая его неуверенным в себе и уязвимым. Он вытер холодный пот, выступивший на лбу.

– А если я скажу тебе, что именно я послал на помощь тебе другого проводника, который спас тебя? – с вызовом сказал он, собрав все силы, чтобы придать своим словам убедительность.

– Бесполезно и смешно, – отрезала Анна, тем не менее, принимая к сведению новый аргумент, который уже не могла с такой легкостью отмести.