— Нет, не подойдет, — бросил он наконец.

— Что вы! Интереснейший аттракцион.

— Не подойдет.

— Но почему? Могу ручаться.

— Ручаться не надо, — так же бесстрастно, но категорично сказал Дезерт. — Механические аттракционы — это вчерашний день. Техника настолько вошла во всю жизнь, что уже примелькалась, не возбуждает интереса. И без того слишком много техники. Не подойдет!

— Вы глубоко заблуждаетесь, господин Дезерт, — возразил управляющий (он также был не из покладистых, быстро сдающих свои позиции). — Весь вопрос в том, что называть механическим аттракционом. Если артист превращается в слепой придаток механизма — тогда согласен с вами. Но тут дело обстоит иначе. Сагайдачный не только владеет гоночной машиной. Он показывает лучшие человеческие качества — и смелость, и высокую одухотворенность. Почему бы вам, господин Дезерт, самому не убедиться в этом? Посетив Горноуральск, вы смогли бы лично увидеть аттракцион Сагайдачного!

— Горноуральск? Где этот город?

Неслуховский показал кружок на карте, висевшей возле стола:

— Хоть это и за Уральским хребтом — самолет доставит вас за три часа.

— Нет. Я не могу. Я не располагаю временем, — наотрез отказался импресарио.

Прервали разговор, условившись вернуться к нему завтра.

Покинув кабинет управляющего, Дезерт столкнулся в коридоре с Игнатием Ричардовичем Порцеробом. Встреча была далеко не случайной. При всей своей внешней восторженности и экспансивности, ведущий режиссер был человеком практичным, всегда стоял на страже своих интересов. В частности, весьма рассчитывал, что постановочное решение заграничной гастрольной программы поручено будет ему.

— Рад приветствовать вас, господин Дезерт! Надеюсь, переговоры привели к счастливому результату?

Дезерт промолчал, и тогда Игнатий Ричардович (как никто другой, умел он при любых обстоятельствах продолжать разговор) вернулся к вчерашнему цирковому представлению, к тем номерам, какие в нем поставил, и вообще к своей непомерной режиссерской занятости и связанному с этим утомлению.

— Да, да, господин Дезерт! Иной раз мечтаю об одном — о тишине, о покое. Видимо, возраст сказывается. Пора на отдых. Кстати, как раз сейчас мы заканчиваем строительство дома для престарелых артистов. Прекраснейший дом: на берегу моря, под южным солнцем. Почему бы и мне не постучаться в этот дом? Тем более в нем будут жить славнейшие в прошлом артисты!

Он назвал ряд имен. Назвал и Николо Казарини.

— Как вы сказали? — с внезапной настороженностью перебил Дезерт. — Казарини?

— Да, да, Николо Казарини! Когда-то он гремел не только в России. Не было в Европе лучшего жокея.

— Казарини. О да, я вспоминаю. Он имел ангажемент у моего отца, — сказал Дезерт. — А где он сейчас, Николо Казарини? Здесь, в Москве?

— Нет, живет при Горноуральском цирке.

— Вот как! Горноуральск! — полувопросительно-полуутвердительно повторил Дезерт, и что-то пробежало по его лицу. Он поспешил расстаться с режиссером.

Казарини! Николо Казарини! В течение всего дня, продолжая знакомиться с Москвой, господин импресарио не раз возвращался мыслями к этому некогда знаменитому жокею. К собственной юности. Особенно к одному, навек запомнившемуся дню.

В то далекое утро, репетируя с рассвета, отец готовил новую конную карусель. В работе что-то не ладилось, и Франсуа Дезерт становился все раздраженнее. В такой час лучше было не попадаться ему под руку. Пьер-Луи намеревался тихонько выйти из зала, но это не удалось.

— Куда? — крикнул отец. — Опять без дела шататься?

Короткий властный жест. Повинуясь ему, Пьер-Луи шагнул на манеж — нескладно-угловатый, с отсутствующим взглядом.

— Полюбуйтесь! — обернулся Франсуа к артистам, находившимся в зале. — Такой ли нужен мне сын? Мешок! Рыбья кровь! Любой прохожий ближе к цирку, чем этот. — И выругался — громко, грубо.

Тогда-то и случилось то, чего никто не мог ожидать. Обычно во всем покорный отцу, Пьер-Луи вдруг исказился в лице, сжал кулаки, угрожающе шагнул вперед.

— Ты что? Да как ты смеешь? — проговорил Франсуа, понизив голос до шепота; зато глаза, устремленные к сыну, сверкнули бешено.

Вокруг все замерло. Лошади, и те, почуяв беду, прижали уши. Быстрым взглядом Франсуа окинул толпившихся у барьера артистов, берейторов, конюхов. Ближе других стоял Николо Казарини.

— Держи! — кинул ему Франсуа свистящий шамбарьер. — С меня хватает умных лошадей, а ты. Ну-ка; жокей, погоняй хорошенько этого строптивого жеребца!

И тут случилось небывалое.

— Вы что-то путаете, хозяин, — ответил Николо, покачав головой. — Я жокей. Но погонщиком не был и быть не собираюсь.

Брезгливо отбросил шамбарьер и вышел из зала. В тот же день получил расчет: Франсуа Дезерт не терпел непокорных.

Перед тем как уйти, Николо Казарини зашел попрощаться с Пьером-Луи:

— Мне жаль тебя, мальчик. Настраивать против отца не собираюсь, но сам подумай. Если не любишь цирк, если не чувствуешь к нему призвания, не лучше ли отыскать другую, свою собственную дорогу? Ты об этом подумай хорошенько!