— Боюсь, что да. Хотя как им это удалось… Перетряхнули не весь дом, — добавил он. — Только несколько комнат на одном из верхних этажей.

Так оно и оказалось в действительности. Нижние этажи подверглись лишь беглому осмотру. Кое-где были выдвинуты ящики и не до конца задвинуты. Настоящий же обыск был учинен в комнатах, которые занимали Артур и Джульетта после женитьбы. Апартаменты состояли из двойной спальни, большой гостиной и ванной комнаты, а когда Артур с Джульеттой стали снимать квартиру, эти комнаты остались в том виде, как и были.

Джульетта все там переделала на свой вкус— весьма экстравагантный, мягко говоря, и в то утро комнаты эти несли на себе нечто вроде фамильного сходства с ее квартирой—какой она предстала передо мной и шерифом незадолго до того. Я могла лишь беспомощно озираться вокруг, рядом что-то гневно бормотала Мэгги, а молодой человек, имени которого я так и не удосужилась узнать, едва не ломал себе руки.

— Совершенно не пойму, как это произошло, — сказал он. — Сигнализация в порядке, окна в цокольном этаже— на засовах. Я уже побывал там, внизу. Это просто… просто непостижимо, фантастика какая-то.

Он находился уже на грани нервного срыва, когда я наконец отделалась от него и отправила Мэгги вниз— приготовить кофе и открыть окна. Но и оставшись одна, я не смогла найти разгадки этой тайны.

С этими комнатами у меня было связано столько воспоминаний! Приезжая домой из пансиона, я слышала, как здесь ссорились Артур с Джульеттой… После разрыва Артур вернулся сюда, прихватив, с собой кое-какие пожитки, которые мужчина обычно забирает в подобных случаях: несколько книг, какие-то бумаги, свои трубки и одежду… Вспомнилось еще, как однажды, уже много позже того, как они расстались, сюда зачем-то заглянула Джульетта— и неприятно рассмеялась.

— Вон там, в стене, старый сейф, — изрекла она. — И мне было нечего туда положить!

Я тщательно осмотрела комнаты. Насколько я могла судить, ничего не пропало. Сейф в спальне пустовал уже несколько лет. На стене по-прежнему висела фотография Джульетты, но книги Артура уже давно были отсюда убраны. В стенных шкафах было пусто, в ванной не было ничего, кроме специально положенной для гостей зубной щетки в целлофановой упаковке, хотя там кто-то недавно мылся. Что же до всего остального, то пласты пыли с мебели были стерты, ковер вздыбился, матрасы были сброшены с кроватей, а все ящики— выдвинуты, причем некоторые из них оставлены прямо на полу.

Я даже не пыталась наводить там порядок. Спустилась в свою комнату, приняла в ванной душ и переоделась. К тому времени Мэгги принесла наверх кофе и тосты, всем своим видом демонстрируя негодование. Голова ее была обвязана косынкой—по-видимому, она собиралась заняться уборкой; лицо раскраснелось от гнева. Однако, перекусив, я ее покинула.

Оглядываясь назад, думаю, что предыдущие тридцать шесть часов я прожила почти автоматически. Теперь же голова моя стала ясной. Я рассуждала хладнокровно и четко, словно машина. Все чувства, казалось, во мне умерли.

Я отправилась в публичную библиотеку. Поиски нужной мне информации заняли немало времени, хорошо еще, что в помещении было относительно прохладно. Я начисто забыла о ленче. Мне казалось, что я уже бесконечно долго просматриваю газетные подшивки, заполненные бесконечными трагедиями. Но к четырем часам дня я уже знала то, за чем туда явилась.

В старых, пожелтевших от времени газетах было все: доподлинное, подкрепленное множеством фотографий подтверждение того, что Аллен и Лэнгдон Пейдж— одно и то же лицо (его полное имя было Аллен Лэнгдон Пейдж); рассказ о его прошлом, о колледже, где он учился, о его богатстве, доставшемся по наследству и, наконец, о катастрофе, случившейся с ним. Однако я так и не узнала ничего, что могло бы объяснить убийство Джульетты Рэнсом, а также Хелен Джордан, ее компаньонки и горничной.

Ничего необычного в той истории не было. Живя жизнью своего времени и своего поколения, я была знакома со всеми ее сторонами. Но это была грязная в то же время трагическая история. Три года назад, в конце весны, пребывая во время уик-энда на какой-то вечеринке на Лонг-Айленде, Аллен крепко напился. В воскресенье гулянка переместилась в какой-то загородный клуб, и пьянка продолжалась. Затем в восемь часов вечера он вдруг сел в машину и уехал, направляясь в Нью-Йорк.

Последствия были поистине ужасными. Либо он заснул за рулем— этого он не помнил— либо же внезапно потерял сознание. Несомненным было одно— он проехал на красный свет, задавил насмерть женщину и ее взрослую дочь и серьезно ранил ее мужа. Но и это не все. Он не остановил машину! Проехав еще два или три квартала, он резко свернул в боковую улочку, налетел на фонарный столб и был найден в бессознательном состоянии на бетонной мостовой. Он клялся—в больнице и позже, на суде, — что ничего не помнит о случившемся. Но защищаться не стал.

«Если я это сделал, то получу, что мне причитается», — заявил он.

Адвокаты боролись за него. Репутация у него была безупречная. Его нельзя было назвать пьющим человеком. Он унаследовал дело своего отца и усердно трудился. Адвокаты давали отвод присяжным до тех пор, пока у судьи не иссякло терпение, и уже избранные присяжные заседатели были уполномочены решать, подходит или нет очередной кандидат. А список последних был весьма длинным.

Его богатство было против него. Пресса изобразила его типичным плейбоем, сорящим деньгами направо и налево, и он не сказал ни слова в свою защиту. В продолжение всего судебного заседания он просидел молча, плотно сжав губы. На одной из фотографий он был запечатлен, когда покидал зал чуда после вынесения приговора. Выглядел он так, словно из него выкачали всю энергию, все жизненные силы. Он смотрел в объектив фотоаппарата достаточно спокойно, но, должно быть, чувствовал при этом, что в двадцать восемь лет жизнь для него закончена.