Где-то проскрипели шаги, и старик посмотрел на него сквозь очки, сидевшие на кончике его носа. Эндрюс узнал неправильное лицо, покрытое красными прыщами и бородавками.

– Я вам очень благодарен, – сказал он.

Все трое молча смотрели на него некоторое время. Затем старик вынул из кармана газету, бережно развернул ее и помахал перед глазами Эндрюса. При слабом свете Эндрюс разобрал название: «Libertaire». [77]

– Вот причина, – сказал старик, пристально глядя на Эндрюса сквозь очки.

– Я сочувствую социалистам, – сказал Эндрюс.

– Социалисты – бездельники, – пробрюзжал старик, и каждая бородавка на его лице, кажется, стала еще краснее.

– Но я очень симпатизирую и анархистам, – продолжал Эндрюс, чувствуя, как в нем оживает и потом снова гаснет веселое настроение.

– Ваше счастье, что вы ухватились за мою веревку, а не попали на соседнюю баржу. Они вас выдали бы наверняка. Они роялисты, эта сволочь!

– Надо дать ему что-нибудь поесть, поспеши, мама… Не беспокойся, он заплатит. Не правда ли, мой маленький американец?

Эндрюс кивнул головой.

– Сколько вы попросите, – сказал он.

– Нет, если он говорит, что товарищ, он не будет платить ни одного су! – пробурчал старик.

– Там увидим! – воскликнула старуха, с сердитым свистом втягивая в себя воздух.

– Только потому, что провизия так дорога теперь, – раздался голос девушки.

– О, я заплачу за все, что съем, – проговорил с раздражением Эндрюс, снова закрывая глаза.

Долгое время он лежал на спине без движения. Рука, просунувшаяся между его спиной и подушкой, приподняла его. Он сел. Розалина держала перед ним чашку с бульоном, от которого ему в лицо шел пар.

– Скушай-ка это, – сказала она.

Он смотрел, улыбаясь, в ее глаза.

Ее непокрытые волосы были гладко причесаны. Ярко-зеленый попугай с красными крапинками на крыльях качался, стараясь удержать равновесие, на ее плече и смотрел на Эндрюса сердитыми глазами, похожими на драгоценные камни.

– Он ревнивый, этот попка, – сказала Розалина с резким смешком.

Эндрюс взял чашку обеими руками и отпил немного горячего, как кипяток, бульона.

– Очень горячо, – сказал он, откидываясь назад на руку девушки.

Попугай прокричал какую-то фразу, которую Эндрюс не понял. Эндрюс услышал голос старика, который ответил попугаю откуда-то позади него:

– Черт возьми!

Попугай прокричал опять. Розалина смеялась.

– Это старик научил его, – сказала она. – Бедный Коко, он не знает, что говорит.

– А что он говорит? – спросил Эндрюс.

– «Буржуа на фонари, черт возьми»!

– Это из одной песни, – сказала Розалина. – О, он у меня умница, этот Коко.

Розалина стояла, сложив руки, около койки. Попугай вытянул шею и терся ею о ее щеку, закрывая и открывая свои глаза, похожие на драгоценные камни. Девушка сложила губы, как для поцелуя, и пробормотала сонным голосом:

– Ты меня любишь, Коко? Правда, Коко? Коко хороший.

– Могу я получить еще что-нибудь? Я страшно голоден, – сказал Эндрюс.

– Ах, я и забыла! – воскликнула Розалина, убегая с пустой чашкой.

Через минуту она вернулась с миской, наполненной тушеным мясом с картошкой.

Эндрюс механически съел и протянул миску обратно.

– Благодарю вас, – сказал он, – мне хочется спать.

Он устроился на постели. Розалина накрыла его одеялом и подоткнула концы под плечи. Ее рука с минуту как будто помедлила, когда была около его щеки. Но Эндрюс уже снова впал в забытье; он ничего не чувствовал, кроме тепла, которое разлилось по его телу после еды и оцепенения в руках и ногах.

Когда он проснулся, желтый свет сменился серым, и Какой-то плещущий звук смутил его. Он долгое время лежал, прислушиваясь и раздумывая, что бы это могло быть. Наконец с внезапной вспышкой радости пришла мысль, что барка, очевидно, двигается.

Он лежал очень спокойно, на спине, глядя вверх на слабый серебристый свет на потолке, ни о чем не думая, с одним смутным страхом, таящимся в глубине мозга, что кто-нибудь войдет к нему и станет его расспрашивать.

Спустя долгое время он стал думать о Женевьеве Род. Он вел с ней длинный разговор о своих музыкальных занятиях; в его воображении она говорила ему, что он должен закончить «Царицу Савскую»; она покажет ее месье Жибье, который был большим другом какого-то устроителя концертов; он мог бы ее исполнить.