С таким человеком шутить не приходилось, и молодость не мешала ему быть умелым и безжалостным убийцей. Меня внезапно поразила мысль, что люди, подобные ему, вряд ли заинтересованы в свидетелях ночной резни, и он, убивший человека без предисловий и предупреждений, будет без лишней щепетильности выяснять, кто ходит за ним следом и кричит сначала в переулке, а после на площади — пусть и этот кто-то спас ему жизнь. Нелепо? Возможно. Но страх глубоко пустил корни в моей душе и, проскользнув между домами с разноцветными фасадами, я, что есть духу, припустила по переулку — прочь от площади Трёх свечей, где приняла столь странное участие в, по всей видимости, рядовой трагедии курортного городка.

От быстрого бега и тесно сжимающего грудь корсета у меня потемнело в глазах, и я начала задыхаться, но всё же страх заставлял меня преодолевать усталость и в каком-то ослеплении нестись по переулку — до тех пор, пока я с размаху не натолкнулась на идущего мне на встречу человека. Сказать, что он был поражён — значит, не сказать ничего, ведь мгновение назад он никого не видел и не слышал, я появилась будто из пустоты, из ниоткуда. Однако он не застыл на месте, и не отпрянул, напротив, он поспешно схватил меня так крепко, что я пискнула и едва не потеряла сознание — по крайней мере, коротенький кусочек жизни выпал из моей памяти. Снова начав осознавать себя, я поняла, что стою, прислонившись к дому, и незнакомец, одной рукой удерживая меня за запястье, другой шарит по карманам своего камзола, отыскивая — как оказалось мгновение спустя — спички. Чиркнув одной о стену, к которой он прислонил меня, незнакомец самым невежливым образом поднёс огонёк прямо к моему лицу так, что я ничего не могла увидеть из-за слепящего света. Какое-то время — недолго — мужчина вглядывался в меня, а после его рука дрогнула, спичка отодвинулась настолько, что, протерев глаза, я смогла и сама разглядеть этого человека.

Решительное, но, в сущности, ничем не примечательное лицо, которое, однако, показалось мне смутно знакомым. Я где-то видела его? Когда? Волевой подбородок, в очертании рта прослеживается что-то хищное, напоминающее одновременно и вампиров, с которыми я успела познакомиться этой ночью, и всех негодяев — убийц, похитителей и грабителей, виденных мной сегодня — включая и светловолосого дворянина, столь решительно вступившегося за свою жизнь. В глазах сквозила усталость — судя по всему, его постоянная спутница, а ещё — удивление, даже недоумение и… радость?

— Сударь, — начала было я, быстро поправилась, обратившись к незнакомцу на острийском, но он, казалось, не обратил на это внимания. Всё ещё крепко, даже больно удерживая меня за запястье, он держал спичку между нами, пока она не догорела, а после, не говоря ни слова, повёл меня за собой в сторону перекрёстка, который тускло освещался слабеньким фонарём. На перекрёстке остановился и — по-прежнему не отпуская моей руки, отвесил еле заметный поклон, скорее просто кивнул.

— Сударыня, — обратился он на моём родном языке, — прошу прощения за моё любопытство, но я вынужден поинтересоваться — что вы делаете в такой час совершенно одна и от чего вы спасались с такой поспешностью?

Только сейчас окончательно отдышавшись и придя в себя, я перестала плыть по течению, предоставляя незнакомцу управлять событиями, стряхнула недоумённое оцепенение и сделала попытку высвободиться — увы, бесполезную!

— Хозяин, — ответила я по-острийски. То, что этот человек знал дейстрийский и так легко на нём говорил, не внушало мне ни капли доверия, напротив, заставило сердце тревожно сжаться. — Хозяин, мои дела касаются только меня, и я буду очень благодарна вам, если мы сейчас разойдёмся каждый в свою сторону. Уверяю вас, я не совершила никакого преступления и не убегала сейчас от городских стрелков.

— Я и в мыслях подобного не держал, сударыня, — на дейстрийском ответил незнакомец, быстрым движением губ обозначив улыбку. Я прокляла свою глупость — если я всё ещё хотела притворяться местной жительницей, мне следовало переспросить, что сказал мой собеседник, а не отвечать на его вопрос. — В таком часу городские стрелки редко появляются на этих улицах. Однако вы не ответили на мой вопрос.

— Ответила, — резко сказала я. — И, прошу вас, отпустите меня! Вы делаете мне больно!

— Да? Прошу прощения, — как-то рассеянно отозвался незнакомец и слегка ослабил хватку, не разжав, однако, рук полностью. — Во всяком случае, если вы не совершили, как уверяете, никаких преступлений, то вам не стоит одной оставаться на улице.

— Уверяю вас, одиночество меня совсем не пугает, — решительно заявила я и ещё раз попыталась вырвать руку.

— Охотно верю, барышня, — отозвался незнакомец, с неприятной улыбкой удерживая моё запястье, — но я не могу позволить, чтобы такая молодая девушка в одиночку гуляла по мрачным улицам этого города.

Я невольно улыбнулась — несмотря на серьёзность ситуации, пафос незнакомца казался забавным, — а после серьёзно ответила:

— Мне очень жаль отказываться от вашего щедрого предложения, милостивый хозяин, но у меня назначена встреча, и явиться туда я должна в одиночестве.

— Мне очень жаль настаивать, сударыня, — не уступал незнакомец, — однако ночью на улице опасно, и вам лучше позволить мне проводить вас до места вашего свидания или, что было бы лучше, до вашего дома, где вы будете в безопасности.

— Благодарю вас, хозяин, однако это совершенно напрасная забота, и вы могли бы употребить своё время и силы гораздо лучше, чем потратив их на меня.

— Сударыня! — Голос незнакомца был холоден и решителен. — Вам необходимо оказаться в безопасном месте и, если вы не согласитесь принять моё общество и защиту по дороге к вашему дому, мне придётся отвести вас к себе, чтобы уберечь от ночных опасностей, которыми вы, как иностранка, преступно пренебрегаете!