— Я успел наскучить вам, — печально проговорил Дрон Перте. — Вот поэтому-то, сударыня, с девушками не принято вести серьёзных разговоров, после которых им всё кажется неинтересным.

Неубедительно взмахнув рукой, я разразилась серией возражений, которые, однако, не были приняты во внимание.

— Не спорьте, прошу вас, — попросил сын синдика. — Мне стоило понимать, к чему всё идёт. Что же, сударыня, поговорим тогда о серьёзных вещах. Вы не возражаете?

— Но, сударь, о чём вы…

Сын синдика мягко улыбнулся.

— Мой отец часто делится со мной подробностями произошедших за ночь событий — вернее, рассказывает о тех деталях, которые становятся известны поутру — вы же знаете, городок у нас неспокойный, всякого народу хватает, а утихомиривать в темноте решивших сразиться дворян — дело неблагодарное. Иное дело днём — тогда хоть видно, кто благородный человек, а кто — последний подонок, хотя бы знаешь, можно ли арестовать драчунов или вскоре сам получишь вызов на смертельную дуэль.

— Вы хотите объяснить, почему городские стрелки никогда не прибегают на крики о помощи или шум борьбы, сударь? — сухо спросила я.

— Вы это уже заметили, сударыня? — подмигнул мне Дрон Перте. — Да, разумеется, именно поэтому. В наших законах говорится, что каждый человек, по праву носящий шпагу, должен сам уметь защитить не только себя, но и всех нуждающихся в помощи. Зачем же стрелкам вмешиваться?

— Вы называете это законами, а я назову беззаконием! — в сердцах воскликнула я. — Когда каждый будет вершить свой суд со шпагой в руке так, как ему взбредёт в голову…

— Тогда в обществе будет гораздо меньше негодяев, упивающихся своей безнаказанностью, — холодно оборвал меня Дрон Перте. — Вы всегда можете найти управу на своего обидчика, а не годами доказывать в суде, что вам не помстилось, и что обидели вас, а не вы.

— Но, сударь, — заспорила я, так может погибнуть и невиновный!

— За него отомстят, — пожал плечами сын синдика. — Если у него и нет родных и близких друзей, владеющих шпагой, найдутся другие, готовые вступиться за обиженного.

— Если так рассуждать, сударь, — не отступала я, — общество потонет в крови, и ваше дворянство уничтожит само себя.

— Однако этого не происходит, сударыня, — снисходительно улыбнулся Дрон Перте, — вот вам наилучший аргумент против всех ваших возражений.

— Но…

— Не будем продолжать спор, сударыня, — примиряюще поднял руку сын синдика. — Всё, сказанное вами естественно для женщины, тем более дейстрийки и, разумеется, делает вам честь. Однако мы в Острихе, и это приходится принимать во внимание.

— Как скажете, сударь, — кивнула я, втайне взбешённая покровительственным тоном собеседника.

— Не обижайтесь, сударыня, — проницательно произнёс сын синдика. — Я не собирался сравнивать законы вашей и моей родины.

— Тогда к чему вы подняли эту тему, позвольте вас спросить? — зло процедила я. — Вы, кажется, обещали поднять серьёзную тему, не так ли?

— Так, — подтвердил Дрон Перте, — именно так. Я говорил вам о городских новостях, рассказанных мне моим отцом, синдиком Перте. Однако они вас, боюсь, они вас не заинтересуют.

— Что вы, сударь, — по-прежнему раздражённо возразила я. Мне вовсе не хотелось обсуждать с сыном синдика какую бы то ни было серьёзную тему, и уж тем более городские новости. Увы! Откажись я выслушать — остановило бы это Дрона Перте? Сомневаюсь, более чем сомневаюсь. — Я вся внимание и с интересом вас слушаю.

— Прекрасно! — улыбнулся сын синдика. — Прошу прощение, но я начну издалека. Вы, по своему положению в обществе и высокой нравственности, разумеется, не знакомы с острийским преступным миром, и ничего не слышали о таком человеке, как Бломель?

Я вздрогнула.

— Сударыня, вам дурно? — тут же встревожился Дрон Перте.

— О, нет, сударь, не стоит беспокойства, — покачала головой я.

— В таком случае я продолжу. Итак, вы ничего не слышали о Бломеле, не так ли?

Получив моё согласие, сын синдика коротко охарактеризовал преступника, повторив в основном описание наёмной убийцы Беаты.

— Прекрасно, сударь! — откликнулась на рассказ Дрона Перте я. — Не стоит продолжать, я вас прекрасно поняла. Господин, о котором вы говорите — прекрасный пример, самый лучший аргумент из всех возможных. Негодяй, однако, так хорошо владеющий шпагой, что ни один дворянин не в состоянии привести его к ответу и заставить поплатиться за все совершённые преступления. Очень хороший пример, сударь, восхитительно подходящий к вашей теории самосуда!

— Вы сердитесь? — удивился Дрон Перте. — Но почему? Чем я мог обидеть вас, сударыня?

Усилием воли я сдержалась, и вместо потока упрёков, грозящих затянуться, пожалуй, на несколько часов, ограничилась заверениями в прекрасном настроении и наилучшем отношении к собеседнику. Сын синдика не слишком убедительно сделал вид, что удовольствовался таким ответом и продолжал:

— Во всяком случае, вы ошибаетесь, сударыня. Бломель действительно подходящий пример для моей теории, как вы выразились, самосуда. Как говорят в народе, сколько верёвочке не виться… его убили на этой неделе. Вы удивлены?