— Равно как и мягкая прозрачность светотени, — живо подхватила незнакомка. — А теплота и свежесть цветовых пятен…

Голос у неё был низкий и мелодичный. От таких вот и кружатся мужские головы.

— М-м-м, прошу извинить меня, что начал разговор инкогнито, — продолжил наступление князь. — Честь имею представиться…

— Да полноте, Ваше Высочество, — учтиво присела незнакомка. — Кто в Монако не знает князя Альберта? Кейс, — улыбнулась она и протянула изящную руку в тонкой перчатке. — Хелли. Кейс Хелли. Мисс Кейс Хелли.

Перчатка была снежно-белой, без единой складочки. И благоухала, как майский сад.

— Очень, очень приятно, — взял эту божественную руку князь, трепетно приложился губами. Кровь начинала беспокоиться и бродить в жилах. — Рад видеть в этом омуте азарта натуру столь артистичную… Любезнейшая мисс Хелли, мне кажется, игра вам скучна? Или я глубоко не прав?

Вздохнул, улыбнулся и заглянул ей в глаза. Бездонные, похожие на омуты. И поразился их редкому, иссиня-изумрудному цвету. Цвету вздыбленной морской волны…

— И правы и не правы, дорогой князь, — рассмеялась мисс Хелли. Зубки у неё были жемчужные. — Эти игры, Ваше Высочество, не для меня, ставки не те. Деньги — это всего лишь деньги, а их в избытке оставил мне, — она вдруг всхлипнула, — мой покойный отец. То ли было во дни прошедших эпох… Аве, Цезарь, моритури те салютант! [8] Вот это игры, вот это ставки! О, — посмотрела она на часы, — прошу прощения, князь, мне пора. Режим…

В её глазах (О! Ему не почудилось!..) мелькнуло сожаление, алые губы дрогнули в улыбке — очень, очень многообещающей. Чувствовалось, что уходить ей не хотелось.

— Позволено ли мне будет хотя бы проводить вас? — огорчился князь. — Мы могли бы поговорить о Джорджоне. И ещё о Тициане, его лучшем ученике.

— Не в этот раз, князь, не в этот раз, — учтиво наклонила голову мисс Хелли. — И потом, идти мне совсем недалеко, я остановилась в отеле «Де Пари», номер тридцать третий. Благодарю вас, Ваше Светлейшее Высочество, ещё раз прошу меня извинить.

Снова сделала книксен, грустно улыбнулась и с невесомой грацией нимфы поплыла к дверям… Необыкновенно стройная, приковывающая взгляды, в изящнейшем и очень смелом костюме, с юбкой всего лишь до колен.

Такой она и приснилась ночью князю — прекрасной, как лучшие античные статуи.

Тропинка перевалила горушку, сделала петлю, и Фраерман вышел к речке. Ленивой торфяной Чёрной речке, каких в болотистой Ленинградской области — через одну. На противоположном берегу притулилась деревня Глуховка, убогое обиталище нескольких древних старух. По обоим берегам над густым кустарником возносились могучие ели, наверняка помнившие, как падал в бездонную трясину истребитель Фраермана-деда. В хвойных лапах путались ленивые струйки сизого дыма. Маленький костерок был разложен не для тепла, больше от насекомых. У маленькой заводи сидел негр, неподвижный, как изваяние. Держал в руках удочку, смотрел на поплавок…

«Комарью всё равно: белое, чёрное… главное, внутри было бы красное». Фраерман сплюнул, усмехнулся и подошёл.

— Ну что, Гиви? Клюёт?

Попробовал бы кто другой назвать его так, типа на грузинский манер, небось сразу бы пожалел. Этому другому Мгиви живо бы объяснил, что буква «М» в начале его имени очень даже произносится, и вообще, думать надо, прежде чем кого ни попадя «чёрными» называть.

— Ни хрена, Мотя, не клюёт, — пожаловался негр. — Видимо, судьба моя такая, глушить динамитом. — Вытащил из воды крючок, обиженно плюнул на червя, безнадёжно закинул, помолчал, протянул спутниковую трубку. — Спасибо, Мотя, пригодилась… Ну ты, блин, смотри, хоть бы головастик какой, может, я не так сижу? Не то держу?

— Что в Африке-то нового слышно? — Фраерман присел рядом. — Дома зима небось? И всё равно жарче, чем здесь?

Это было что-то вроде семейной шутки, потому что их знакомство началось в местах, по сравнению с которыми пещёрские болота были курортом вроде острова Бали. На зоне строгого режима у самого Оймякона, лес не валили. Там добывали вольфрам. И работали все поголовно, даже воры-карманники. Когда стоит мороз, как на безвоздушной Луне, без калорий и жирности пропадёшь. А уж если недоглядишь и простынешь… С заключённым Мотей Колымой так и произошло. Двустороннее воспаление лёгких, причём с осложнением. Лепила на больничке махнул рукой, эка невидаль, одним зэком меньше. Мгиви пришёл навестить умирающего приятеля. Принёс с собой верёвочку и долго вертел её в пальцах, а потом завязал хитрым узлом. Что-то пошептал вывороченными губами… «Вот она хворь твоя, — сказал он и отправил рукоделие в печку. — Видишь, Мотя, сгорела твоя болезнь, золой-пеплом рассыпалась. Вставай, иди вольфрам стране давай».

И Матвей Иосифович поднялся, пошёл. И до сих пор идёт. И на лёгкие не жалуется… Правда, вольфрама больше отчизне не даёт…

— Жарче, — усмехнулся Мгиви. — В прямом смысле и не только. — Вытащил удочку, снял червя и закинул в воду. Заводь, как по волшебству, забурлила, несчастного мученика тотчас проглотил кто-то увесистый. — Дома перемены вроде бы к лучшему. Отец стал президентом. Деда поставил премьер-министром, дядю Экинангу — главнокомандующим копейщиков, а для Маньялибо, племянника вчера справили заклание чёрного тельца…